Дневник
23 сентября 1930 года. Глубокая ночь.
Объект "Дубрава". Комната № 14.
Шестой день.
Шесть дней, как я здесь, — и кажется, что прошла целая неделя, а может быть, и месяц. Время на этом объекте течёт иначе, чем на воле. Оно не делится на утра и вечера, на будни и праздники. Оно делится на "до расчёта" и "после расчёта", на "удалось" и "не удалось", на "надо повторить" и "надо начать сначала".
Распорядок здесь — как в монастыре, только вместо молитв — формулы, вместо келий — лаборатории, вместо настоятеля — генерал Карпов. Подъём в шесть, отбой в полночь. Завтрак в семь, обед в час, ужин в семь. Работа — с восьми до одиннадцати утра, перерыв, с двух до семи вечера, а потом — кто где останется: кто в библиотеке, кто в лаборатории, кто у себя в комнате, над бумагами, которые нельзя выносить за пределы периметра.
Я привыкаю. Медленно, как привыкают к новой коже. Поначалу всё казалось чужим — и казённый халат, и пропуск на шнурке, и молчаливые часовые у ворот, и колючая проволока, поблёскивающая в лучах прожекторов по ночам. А теперь — всё это стало фоном, на котором разворачивается моя настоящая жизнь. Жизнь, которой я не имею права делить ни с кем, кроме этих стен и этих людей.
О людях.
Коллектив у нас небольшой — семь человек, считая меня. Все — с допусками, все — с подписками, все — с той особой печатью молчания на устах, которая сразу отличает "своих" от "чужих".
Первым, кого я встретил, был Пётр Ильич Стародубцев — мой непосредственный предшественник на этой задаче, если можно так выразиться. Человек лет пятидесяти, седой, с глубокими морщинами у глаз и с той усталой усмешкой, которая бывает у людей, видевших слишком много и слишком давно. Он встретил меня в первый же день, провёл по лаборатории, показал, где что лежит, и сказал коротко: "Здесь, Волков, не любят болтунов. И не любят тех, кто торопится. Здесь любят тех, кто умеет ждать результата". Я кивнул. Я понял.
Второй — Михаил Сергеевич Рыбин, молодой ещё человек, лет тридцати, худой, с горящими глазами и с той лихорадочной сосредоточенностью, которая бывает у истинно увлечённых своим делом. Он работает над расчётами, которые я вёл ещё в прошлой "командировке", и, кажется, влюблён в них так, как иные влюбляются в женщин. Говорит мало, ест быстро, спит, наверное, урывками — во всяком случае, свет в его комнате горит до самой глубокой ночи.
Третья — Вера Николаевна Тихонова, наша лаборантка. Женщина лет сорока, строгая, аккуратная, с тем спокойствием, которое бывает у людей, привыкших иметь дело с веществами, не терпящими суеты. Она молчаливее всех нас, но когда говорит — её слушают. Однажды, когда я допустил оплошность в постановке опыта, она посмотрела на меня и сказала ровно: "Товарищ Волков, здесь нет права на ошибку. Запомните это". Я запомнил.
Остальные — Николай Фёдорович, Георгий Аркадьевич, молодой аспирант Костя — все люди разные, но всех их объединяет одно: они знают, что делают. И знают, зачем.
О сути задачи я, разумеется, не могу писать здесь ни слова. Скажу лишь, что это — работа огромной сложности и ещё большей ответственности. То, что мы делаем, — это не просто наука. Это — то, от чего, по словам генерала, "зависит обороноспособность страны на годы вперёд". И я, вчитываясь в чертежи, в формулы, в расчёты, понимаю: он не преувеличивает. Если мы справимся — страна получит то, чего у неё пока нет. Если не справимся — последствия будут слишком тяжёлыми, чтобы о них думать вслух.
Иногда, поздно вечером, когда я остаюсь в лаборатории один, я смотрю на доску, исписанную нашими расчётами, и чувствую странное: словно стою на краю пропасти, и за спиной — весь мир, и впереди — весь мир, и от одного моего движения зависит, устою я или упаду.
Но я стою. Я работаю. Я считаю. Я ошибаюсь — и начинаю сначала. Я нахожу верное решение — и радуюсь, как ребёнок, — и тут же вспоминаю, что радоваться здесь не принято. Что здесь принято — работать дальше.
И вот тут — тут я думаю о ней.
О Кате. О том, как она сейчас, наверное, сидит у окна и смотрит на звёзды. О том, как её мать укладывает её спать, как укладывают ребёнка. О броши, которая, я знаю, лежит у неё под подушкой или на туалетном столике. О записке, которую я перечитал сегодня в перерыве между расчётами. "Саша, береги себя. Я жду".
Три слова. И в них — вся моя жизнь.
Я достал её письмо — то самое, кодовое, что отправил три дня назад. Перечитал. И подумал: а поймёт ли она? А прочитает ли между строк то, что я не имею права написать прямо? А почувствует ли, что за каждой "учебной метафорой" стоит моё сердце, моё терпение, моя тоска?
Потом я вспомнил фонтан. Нимфу, склонившуюся над водой. Осенние листья, кружащие в воздухе. Её голубое платье. Её аромат — тот самый, дурманящий, с нотами фиалки и чего-то тёплого, шёлкового. Я закрыл глаза — и на мгновение мне показалось, что я снова там. Что она сидит рядом на скамейке. Что я могу протянуть руку и коснуться её руки.
Но когда я открыл глаза — передо мной была доска с формулами. И казённая лампа. И тишина, в которой слышно только, как тикают часы на стене.
Я встал. Потянулся. Посмотрел в окно — там, за колючей проволокой, темнел лес, и где-то далеко, за этим лесом, за этими полями, за сотнями вёрст, — она. Живёт. Дышит. Ждёт.
Я сел обратно за стол. Взял перо. И продолжил расчёт.
Потому что каждый мой расчёт — это шаг к ней. Каждая формула — это шаг к ней. Каждая бессонная ночь — это шаг к ней. Я вернусь. Я обещал. А я — человек, который держит слово.
Завтра в семь утра — снова в лабораторию. Пётр Ильич обещал показать мне новый раздел документации. Михаил Сергеевич, кажется, нашёл что-то важное в вчерашних выкладках — надо будет проверить. Вера Николаевна будет в лаборатории с восьми, как всегда.
А я — я буду работать. Я буду считать. Я буду ошибаться и начинать сначала. Я буду находить верные решения — и радоваться им в тишине, как радуются те, кому не позволено радоваться вслух.
И я буду думать о ней. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день.
Катя. Моя Катя. Я здесь. Я работаю. Я думаю о тебе. И я вернусь.