Ты только не ври, мама.
Ирина Ас
Ульяна бежала со всех ног по щербатому асфальту, спотыкаясь о собственные сандалии, которые надела второпях, даже не застегнув липучки. Дыхание сбивалось, тонкая девчачья грудь ходила ходуном, а из горла вырывался звериный подвыв.
Шестилетний ребёнок нёсся через частный сектор мимо глухих заборов, мимо собак, привязанных к будкам, мимо какого-то мужика, который так и замер с поливочным шлангом в руках, провожая взглядом маленькую фигурку в мятой розовой пижаме.
Ульяна не видела никого. Перед глазами стояла мама, лежавшая на полу, и огромный, как медведь, отец, замахнувшийся на неё своим сапогом. Тяжёлым, кирзовым, с налипшей на подошву засохшей грязью.
Девочка запнулась о бордюр у калитки тёти Марины, старшей сестры её матери, и с размаху впечаталась ладонями в металлический лист. Калитка не поддалась. Ульяна, захлёбываясь слезами, заколотила в неё обоими кулачками.
Тётя Марина! Тёть Марин! Откройте!
Во дворе тут же залаял Тузик, дворняга неопределённой породы, которую Марина подобрала щенком на трассе три года назад. Артем, муж Марины, возился в гараже с карбюратором от старого Москвича и, услышав лай, вылез из ямы. А сама Марина уже бежала от крыльца, на ходу вытирая мокрые руки о передник.
Калитку распахнула резко, так что Ульяна, тянувшая её на себя, едва не упала.
Господи, Уля! Ты что? Что случилось? Марина схватила девочку за плечи, вглядываясь в её зареванное лицо.
Он маму опять бьет! Сапогом! Тётя Марина, спасите маму! выпалила Ульяна, вцепляясь в рукав теткиной кофты.
В этот момент подоспел Артем. Он уже всё понял без лишних расспросов, лишь коротко глянул на жену, молча кивнул и рванул в дом за ключами от машины. Через минуту они втроём уже летели в стареньком Москвиче, который на каждой кочке кряхтел и скрипел. Ульяна тряслась на заднем сиденье, обхватив себя руками за плечи, и беззвучно шевелила губами.
Марина, сидя впереди, крутила в пальцах мобильник, набирая сестру. Гудки шли, но трубку никто не брал.
Скотина, цедила сквозь зубы Марина, и было непонятно, к кому это относится. Ну скотина же. Тёма, жми давай.
Жму, Марин, жму, бросал мужчина и желваки под обветренной кожей ходили так, что было ясно: он и сам уже не первый месяц закипает от того, что творится в доме у свояченицы.
Когда они подъехали, всё было тихо. Дверь в дом была приоткрыта, и оттуда тянуло сквозняком, смешанным с запахом кислых щей и чего-то резкого, спиртового. Марина вошла первой, Артем за ней, готовый в любую секунду вытолкнуть жену за спину. А Ульяну оставили в машине.
В доме картина была, хоть святых выноси. Посреди комнаты, на заляпанном чем-то бурым паласе, сидела Лика. Она монотонно раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди младшую Ксюшу, которой и двух лет ещё не стукнуло. У Ксюши лицо было зареванное. Над Ликой, уперев руки в бока, стоял Витёк. Не тот Витя, что когда-то носил её на руках, а совсем другой, безобразный. Глаза мутные, рот перекошен.
Чего припёрлись? спросил он, не оборачиваясь, будто нюхом чуял, кто именно зашёл. Опять Улька настучала? Ну я ей устрою.
Ты ее даже пальцем тронуть не посмеешь, сказал Артем негромко. Отойди от Лики.
А то, что? Витёк всё-таки обернулся, и на его помятой физиономии заиграла пьяненькая бравада. Ты чё, своячок, опять драться собрался? Так мы это уже проходили, помнишь? Лика сама тебя умоляла не соваться. Скажи ему, Лик! Скажи, дура!
Лика наконец подняла голову. На левой скуле у неё расцветал огромный синяк, губа была разбита и запеклась чёрной коркой, но хуже всего были пустые, как у дохлой рыбы, глаза.
Марин, забери девчонок, сказала она тихо. И сами уходите. Я сама разберусь. Я виновата, правда. Он устал просто, я ему ужин не разогрела.
Марина задохнулась от этих слов. Хотелось заорать, схватить сестру за плечи и трясти, трясти, пока из неё не вытрясется эта рабская дурь, пока не вылетит к чертям этот идиотский синдром жертвы, въевшийся в неё, как никотин в пальцы.
Но вместо этого она лишь сжала зубы и, обойдя Витька по широкой дуге, наклонилась к Лике, пытаясь забрать из её рук Ксюшу. Девочка вцепилась в мать мёртвой хваткой, и отдирать её пришлось силой, отрывая крошечные пальчики один за другим от маминой кофты.
Пойдём, маленькая, пойдём к тёте, шептала Марина, а Ксюша вдруг забилась в истерике.
Вот что по-настоящему страшно, не синяки на лице взрослой бабы, которая сама себе выбрала такую судьбу, а этот детский крик, от которого кровь стынет.
Артем, тем временем, не сводил взгляда с Витька. Тот нервно переминался с ноги на ногу, но связываться боялся. Уже обжёгся пару раз, знал, что свояк в ярости страшен.
Забрали Ксюшу. Забрали Ульяну, которая сидела в машине, вцепившись побелевшими пальцами в сиденье. Поехали домой. Полицию вызывать не стали, потому что знали: Лика заявление не напишет, а если и напишет, то через час заберёт, умоляя участкового не губить кормильца. Так было уже трижды за этот год, и каждый раз одни и те же отговорки: устал, на работе проблемы, я сама его довела.
Марина уложила девчонок на большом диване, укрыла пледом, напоила тёплым молоком. Ульяна ещё долго всхлипывала во сне, вздрагивая всем телом, как от ударов током, и что-то быстро-быстро говорила в подушку. Ксюша же просто лежала с открытыми глазами и молча смотрела в потолок. В этом её молчании было столько ужаса, что Марина, проходя мимо, всякий раз останавливалась, проверяла, дышит ли девочка, так та была неподвижна.
Я не понимаю, Тём, сказала Марина, когда они наконец остались на кухне вдвоём и муж закурил у приоткрытого окна, выпуская дым в форточку. Я сестру родную не понимаю. Что у неё в башке? Любовь? Страх? Привычка? Денег у него нет, чтоб бояться без копейки остаться. У неё есть квартира собственная, мы же ей сами отдали, как папа умер. Тёплая, сухая, в хорошем районе. Она туда может хоть сейчас переехать с девчонками и Витьку даже на порог не пускать. Что её держит? Какой такой великий грех она перед ним замаливает?
Артем молчал долго, стряхивая пепел в старую консервную банку, приспособленную под пепельницу. Он вообще был мужиком немногословным.
Понимаешь, Марин, сказал он наконец, есть такой тип людей, их жизнь ломает, а они думают, что так и надо. Твоя сестра себя виноватой чувствует в чём-то, в чём виноватой быть невозможно. Может, из детства это тянется, может, Витёк её так приучил. Он же каждый раз после драки на колени падает, в любви признаётся, цветы тащит, обещает золотые горы. И она верит. Потому что очень хочется верить, что человек исправится. Знаешь, как алкоголики кодируются по десять раз? Так и тут. У них свой цикл: скандал, драка, примирение, медовый месяц, напряжение, снова скандал. И так по кругу, пока кто-то не погибнет или не сядет.
Девчонки там не сегодня-завтра поедут крышей, резко перебила его Марина. Ульяна в шесть лет уже взрослая, как старушка. Она всё понимает, она каждый раз бежит к нам. А Ксюша вообще перестала разговаривать. Ей скоро два года, Тёма! Два! Она должна уже предложениями шпарить, а она молчит, как рыба, смотрит в одну точку и молчит. Скоро совсем забудет, как слова произносятся. Это что, нормально? Ради чего?
Ни ради чего, отрезал Тёма и затушил окурок в банке.
Через две недели всё снова случилось. Опять был вечер, опять Витёк пришёл домой не в настроении. То ли на работе что-то не заладилось, то ли просто бес его попутал, кто ж разберёт этих пьяных мужиков.
Опять Лика не успела накрыть на стол, не так посмотрела, не так ответила. Повод найдётся всегда, если ищут, а Витёк искал. Соседи потом рассказывали: крик стоял такой, что даже за три дома было слышно, как Лика вопит: Не трогай детей, не трогай. Бей меня, их не смей!. И снова Ульяна, босая, в этот раз даже без сандалий, мчалась по улице, а навстречу ей уже бежал Артем, потому что сосед уже успел ему позвонить.
Артем влетел в дом без стука, с одного удара ноги высадил хлипкую деревянную дверь. Витёк стоял над Ликой, в одной руке зажимая её волосы, другой замахиваясь для удара. Увидел свояка, замер на секунду, но не отпустил. И тогда Артем, который дважды до этого давал ему шанс и дважды обещал жене только поговорить, шагнул вперёд и без всяких разговоров, одним точным ударом в челюсть уложил Витю на пол. Тот рухнул мешком. Лика взвыла и поползла к нему, чтобы проверить, жив ли её ненаглядный мучитель.
Ты что наделал?! закричала она на Артема, закрывая собой бессознательного мужа. Ты его убил! Зачем ты пришёл? Мы сами разобрались бы!
Разобрались бы? рыкнул Тёма. До реанимации? До кладбища? Ты на детей своих посмотри, дура! Ты на Ксюшу свою посмотри. Она молчит, как кукла тряпичная, от страха молчит, от того, что ты разбираешься!
Марина в этот раз даже не пыталась забрать Лику или уговорить. Она просто подхватила на руки Ксюшу, которая забилась в угол под кровать, сжавшись в комочек, и потащила её к машине. Ульяна уже сидела на заднем сиденье, обхватив руками плечи сестры, и гладила ту по голове, приговаривая: Тихо, Ксюнечка, тихо, мы у тёти Марины будем. Там хорошо, там Тузик смешной.
Вот в этот вечер Марина и сказала мужу:
Всё. Хватит. Я завтра иду в опеку. Тёма, я не шучу. Я сестру люблю, но детей я люблю больше. Я не дам им вырасти психованными инвалидами, которые потом всю жизнь будут зализывать раны от папочки и мамочки. Пусть Лика обижается, пусть ненавидит меня, пусть что угодно делает, но девчонки будут жить у нас, пока она не разведётся с этим. Пока не бросит его окончательно. Или пока суд не лишит её прав, если ума не хватит развестись.
Поддерживаю, просто сказал Артем.
Первый месяц после того, как органы опеки, проведя обследование условий жизни и опросив соседей, приняли решение временно поместить девочек к Марине и Тёме, Лика не разговаривала с сестрой вообще.
Игнорировала звонки, не открывала дверь, когда Марина приезжала без девочек, чтобы попытаться поговорить. Дочерей она видела каждый день. Так договорились, чтобы не рвать связь между матерью и детьми. Ежедневно в два часа дня, как по расписанию, Лика приходила на детскую площадку в парке, что между их домами, и там, сидя на лавочке под старым тополем, была с дочками ровно час. Марина при этом присутствовала, но держалась на расстоянии, чтобы не провоцировать сестру на ссору при детях. Девочки бежали к матери со всех ног, повисали на ней. Ксюша тыкалась лицом в мамин живот и что-то мычала. Говорить она так и не начала, хотя прошёл уже почти месяц. Лика плакала, обнимала их, целовала, а потом уходила, опустив голову, и видно было, как горят у неё уши от стыда и тоски.
В один из дней Лика пришла на площадку с опозданием на полчаса, счастливая, с горящими глазами, и выпалила:
Девочки, мама скоро вернёт вас домой! Папа исправился. Папа больше никогда-никогда не будет нас обижать. Мы снова будем жить вместе, как раньше.
Марина, услышав это, подошла ближе.
Ты с ума сошла? Лика, ты о чём? Ты ему веришь?
Конечно, верю, гордо вскинула подбородок Лика. А ты не имела права лезть. Мы семья. Кто ты такая, чтоб в мою семью лезть?
Я та, кто дважды в месяц отдирала твоих дочерей от тебя, пока ты валялась в отключке или кровью умывалась! отрезала Марина. Ты себя слышишь, Лика? Что он тебе наобещал? Что закодировался? Что больше пить не будет? Что понял, как сильно любит тебя и девчонок? Да он тебе это уже сто раз говорил, и каждый раз всё заканчивалось сапогом по голове!
Не смей оскорблять моего мужа! закричала Лика, и Ульяна тут же дёрнулась, будто её током ударило, и повернула голову на крик с таким выражением, будто ждала, что сейчас снова начнут бить.
Твой муж, медленно, по слогам, проговорила Марина, твой любимый муж довёл твою младшую дочь до того, что она забыла, как говорить. Ты это понимаешь? Ксюша до сих пор не произнесла ни слова! Ни слова, Лика! А она уже лопотала вовсю, называла тебя мама, а этого придурка папа. Теперь она только мычит и смотрит в одну точку. Если ты хочешь, чтобы твои дочери стали психически больными, то вперёд. Только учти: я тогда пойду в суд и буду добиваться лишения тебя родительских прав. Хватит. Ты не справляешься, Лика. Ты больна своей любовью к этому уроду.
Лика побледнела так, что даже синяк, ещё не до конца сошедший со скулы, проступил ярче прежнего. Она рванулась было к сестре, но тут между ними встала Ульяна. Маленькая, худенькая, в том самом розовом платьице, которое ей купила тётя Марина на прошлой неделе, и очень серьёзная, как прокурор на трибуне.
Мама, сказала она громко и чётко, я не хочу возвращаться к папе. Я боюсь папу. Я не хочу, чтобы он опять бил тебя сапогом. Я лучше буду жить у тёти Марины и дяди Тёмы. И Ксюша тоже. Она ещё маленькая и не может сама сказать, что ей тоже страшно. Ты можешь приходить к нам на площадку каждый день. Но домой я не пойду.
И вот тут, случилось то, чего никто не ожидал. Лика, услышав эти слова от старшей дочери вдруг как-то обмякла, села на лавочку, и замерла. Смотрела перед собой, ничего не видя, и только губы дрожали, словно она пыталась что-то сказать, но не могла.
Марина не стала утешать. Взяла девчонок за руки и повела домой, не оборачиваясь. А через час позвонила мужу и сказала:
Готовь документы. Будем оформлять опеку постоянную. Кажется, только так мы сможем их спасти.
Прошёл ещё месяц. Девчонки жили у Марины и Артема с их собственными сыновьями восьмилетним Лёшкой и пятилетним Дениской. Дом напоминал детский сад, было тесно, шумно и очень весело. Ульяна, которая поначалу вздрагивала от каждого резкого звука, понемногу оттаяла и уже носилась с мальчишками наперегонки, забывая, что на ней платье, а не штаны. Ксюша по-прежнему молчала, но начала улыбаться, и это уже была победа. Марина каждую неделю возила её к детскому неврологу и психологу, и врачи говорили: Время, терпение и покой. У ребёнка сильнейшая травма, но вылечить её можно, если исключить источник страха.
Лика приходила каждый день на площадку, и каждый день Марина видела, как сестра смотрит на дочерей с тоской, с такой щемящей болью, что невозможно было оставаться равнодушной. Но вместе с этой болью в Ликиных глазах появилось что-то новое, чего раньше не было. Какая-то мысль, тяжёлая, как булыжник, которую она ворочала в голове день за днём, не решаясь высказать вслух.
Однажды вечером в дверь Марининого дома постучали. Артем, сидевший с мальчишками перед телевизором, крикнул: Открыто!, и на пороге появилась Лика с какой-то бумагой в руках.
Можно? спросила она тихо, и Марина, вышедшая из кухни с полотенцем через плечо, молча кивнула.
Я хотела при девчонках сказать, Лика прошла в комнату, села на краешек дивана и подозвала к себе Ульяну и Ксюшу. Идите сюда, мои хорошие. Мама вам должна кое-что важное сообщить.
Девочки подошли, Ульяна настороженно, Ксюша доверчиво, и встали перед матерью.
Я подала на развод, сказала Лика. Вот, смотрите. Это заявление. Я его сегодня отнесла в суд.
Марина медленно опустилась на стул. Артем выключил телевизор.
Папа больше с нами не будет жить? спросила Ульяна, и в её голосе прозвучала не радость даже, а такая осторожная, недоверчивая надежда.
Нет, моя родная, Лика протянула к ней руки, и Ульяна бросилась к матери, уткнулась в неё всем телом, затряслась. Папа больше никого не обидит. Мама была очень глупая и очень слабая, но теперь мама поумнела. Теперь всё будет по-другому. Вы поживёте ещё немного у тёти Марины, пока я не устрою нашу новую жизнь. А потом мы поедем в нашу квартиру, и будем жить только втроём, тихо и спокойно.
Врёшь? вдруг спросила Ульяна, отстранившись, и заглянула матери прямо в глаза. Ты уже говорила, что всё будет хорошо, а потом он опять бил. Ты не ври, мама. Я большая, я не заплачу. Ты только не ври.
Лика не отшатнулась от этих слов. Она приняла их, как принимают горькое, но нужное лекарство.
Не вру, доча, сказала она твёрдо. Я больше никогда тебе не совру. Марин, можно я посижу с ними сегодня? Я хочу им сказку почитать на ночь.
Марина молча кивнула. Случилось почти невозможное, почти чудо. Не сразу, через детские слёзы и через ужас разлуки, но что-то сдвинулось в сестре.
Когда девчонок уложили спать, а Лика ушла, Марина с Артемом долго сидели на крыльце и смотрели, как на город опускаются летние сумерки, пахнущие скошенной травой и нагретой за день пылью.
Как думаешь, выдержит? спросила Марина, кутаясь в фланелевую рубаху мужа.
Должна, сказал Тёма, закуривая очередную сигарету. Ради детей должна. Тем более что поддержка у неё есть. Мы ж не бросим.
Я так зла на неё была, тихо призналась Марина. Так зла, что словами не передать. Думала, всё, пропала сестра, с концами ушла в эту яму. А теперь смотрю на неё и понимаю: ей просто страшно было одной остаться. Она ж после мамы всё время за кого-то цеплялась. Сначала за папу, потом за Витька. Одиночества боялась пуще побоев.
У неё есть мы и девчонки, сказал Тёма.
Прошло лето, за ним осень. В декабре, под самый Новый год, опеку над девочками вернули Лике, с условием регулярных проверок.
Витька, оставшись без семьи, покатился по наклонной. О нём приходили смутные слухи. То ли завербовался на вахту куда-то на север, то ли сел за драку. Точно никто не знал, да и знать не хотел.
Квартира, доставшаяся Лике от родителей, ожила после ремонта, который они с Мариной сделали вдвоём. Ксюша заговорила. Сначала робко, отдельными слогами, потом словами, а к лету уже вовсю трещала без умолку, и первое полное предложение, которое она выдала, было: Мама красивая, а тётя Марина добрая.
Лика, услышав это, заплакала, уткнувшись лицом в плечо сестры.
Прости меня, шептала она, размазывая слёзы по щекам. Прости, что я была такой дурой, такой непроходимой, глухой дурой. Я вас всех подвела, я детей чуть не погубила.
Проехали, ответила Марина, обнимая сестру в ответ. Главное, что ты выбралась. Сама. Никто за тебя этот выбор не сделал бы. Я бы только детей спасла. А ты и себя, и их. Так что не реви, а лучше сходи за мороженым.
Жизнь, конечно, не стала идеальной сказкой, в которой все счастливы и всё забыто. Слишком глубокие остались шрамы, слишком долго придётся их залечивать.
Ульяна ещё какое-то время вздрагивала, если кто-то из мужчин на улице резко повышал голос, а Ксюша иногда замолкала посреди игры и смотрела в пространство, будто прислушиваясь к чему-то, чего никто, кроме неё, не слышал. Но теперь каждый такой взгляд перехватывала Лика, обнимала дочь и говорила: Всё хорошо, зайка, мы дома, мы в безопасности. И Ксюша кивала, доверчиво, как умеют только дети, которые снова научились верить взрослым.
А Марина, наблюдая за ними со стороны, думала о том, что главное не отвернуться вовремя и иметь смелость быть жестокой ради добра.