Это был обычный майский вечер. Я заварил себе "Принцессу Нори" (пачка лежала в шкафу с прошлого Нового года), уселся в кресло и приготовился листать ленту, где все выкладывают шашлыки. И тут — БАЦ!
Стекло балконной двери прозвучало как старт пилорамы. Лохматый коричневый бомбардировщик, майский жук (далее — Жора), влетел в комнату по всем законам аэродинамики, которые он благополучно игнорировал. Он сделал мертвую петлю вокруг люстры, чиркнул лапами по моей лысине и рухнул на скатерть, прямо как подбитый "Мессершмитт".
— Ты охренел? — вежливо поинтересовался я, потирая царапину на голове.
Жук перевернулся с брюшка на лапки, хитин его зловеще блеснул в свете торшера. И тут он издал звук. Нет, не жужжание. А голосом уставшего сантехника:
— Чай у тебя, Василий, жидкий. И сахар, поди, закончился?
Я протёр глаза. Спиртного не пил. Проверил грибы в холодильнике — лежали пассивно. Значит, точно реальность.
— Ты... говорить умеешь? — выдавил я.
— Умел, — Жора почесал задней лапой ус. — Только раньше некогда было. Всё лети, жужжи, размножайся. Устал как собака (простите за сравнение). Семья, ипотека, вон — березу в прошлом году снегом повалило, теперь новый дом ищи. А тут залетел к тебе. Темно, тихо. Дай, думаю, расслаблюсь.
Я молча налил ему чай в блюдце. Жук внаглую залез в блюдце лапами, отпил глоток и скривился:
— Ну и мутная у тебя жизнь, Василий. Я хоть всё лето жру листву и дождь в лицо — понятно мне. А ты? Сидишь в коробке, смотришь в стенку. У тебя цели какие?
— Выжить до зарплаты, — честно признался я.
— О, — Жора одобрительно закивал головой (в смысле, всем жопой). — Это я понимаю. У нас, у жуков, тоже самое. Просыпаешься в мае — кругом голодные птенцы, кроты-рэкетиры, дети орут: "Дайте лист!" А листов хороших уже и нет — экология.
Он вздохнул так, что зазвенела ложка в стакане.
— А любовь? — спросил я, подливая ему ещё кипятка.
— Любовь... — Жора мечтательно поднял голову к люстре. — Встретил я прошлой весной одну хрущовку. Ножки такие пушистые, усики — ну закачаешься. Летим над газоном, романтика, луна. А тут — соседский воробей. Фьють — и нет хрущовки. Так и остался один. Так что, Вася, ты ещё легко отделался. У тебя жена на даче, а не в воробье переваривается.
Мы помолчали. Майский жук горестно отхлебнул из блюдца. Я предложил ему печенье "Юбилейное". Он отказался — хитин не пролезет.
— Слушай, Жора, — спросил я, — а может, ты не жук вовсе? Может, галлюцинация? Перегрелся на работе?
— Мог бы и не оскорблять, — обиделся он. — Я, между прочим, в 2007 году был капралом в наполеоновской армии. Но это долгая история, ты не поверишь. Давай лучше о главном: как тебе не надоело каждый день ходить на работу, где тебя никто не ценит?
— А ты как думаешь, надоело?
— В том-то и дело, что нет, — Жук мудро поднял надкрылк. — Тебе нравится эта боль. Как и мне нравится, когда меня вентилятором прихлопывают к стеклу. Это, Вася, и есть жизнь. Жесткая, с чаем без сахара, но наша.
Тут часы пробили полночь. Жора крякнул, отряхнул усики от крошек и выполз на подоконник.
— Ладно, погнал. Жена (простите, бывшая хрущовка) заждалась на осине. Да и завтра на рассвете вылет — объедать вашу молодую яблоню.
— Только яблоню не тронь! — взмолился я.
— Пошутил, — он хитро прищурил фасетки. — У вас там груша слаще.
С этими словами майский жук разбежался, оттолкнулся от фикуса и с диким гулом влетел в форточку. За окном он на секунду завис, подмигнул мне всеми шестью глазами и пропал в темноте.
Я выключил свет, допил остывший чай и понял: больше я никогда не буду хлопать в ладоши, когда рядом пролетает майский жук. Потому что у каждого из нас — своя ипотека, свой воробей и своё блюдце.
А на утро я нашёл на столе засохшую жукову лапку — на память. Положил в коробку из-под "Юбилейного". Вдруг пригодится — погадать на будущее.
И знаете? Погадал. Лапка показала, что премии не будет. Тут и жук не нужен.