Рассуждение профессора Северуса Снегга о семье, где оба супруга лишены зрения, записанное с его обычной проницательной язвительностью в один из редких вечеров, когда он решил, что молчание не единственная доступная ему форма общения.
---
Всякий, кто полагает, будто отсутствие физического зрения обрекает брачный союз на хаос и беспомощность, проявляет тем самым не столько сочувствие, сколько снисходительное высокомерие зрячего, который никогда не задумывался о том, что зрение лишь один из множества грубых сенсорных каналов, причём далеко не самый достоверный. И если бы мне поручили оценивать жизнеспособность такого союза, я бы скорее сравнил его с варкой Оборотного зелья, где, как известно, важны не только пропорции, но и порядок добавления ингредиентов, а также умение чувствовать момент, когда тинктура меняет цвет на предписанный фиолетовый, здесь же за процессом следит не глаз, а нечто гораздо более субъективное: привычка, терпение и взаимная предсказуемость.
Возьмём, к примеру, утро в доме, где никто не различает света и тьмы. Вместо того чтобы, подобно большинству семейных пар, обмениваться раздражёнными взглядами по поводу неправильно поставленной чашки, эти двое вынуждены полагаться на память о расположении каждой вещи, на звук шагов и на ту вибрацию воздуха, которую издаёт даже самый тихий вздох. Вы можете назвать это ограничением, но я назвал бы это дисциплиной, которой позавидовал бы любой начинающий зельевар. Ибо, уверяю вас, бесконечные перестановки ингредиентов на полках без маркировки далеко не худший способ воспитать в себе внимательность, а в паре, где оба одинаково зависят от порядка, эта внимательность перерастает в нечто почти телепатическое. Не потому, что они читают мысли друг друга, а потому, что они годами тренировались считывать дыхание, походку, легчайший скрип половицы, и этот язык, более древний, чем слова, становится их основным способом коммуникации.
Конечно, любой союз, лишённый одного из чувств, неизбежно изобилует бытовыми нелепостями, которые зрячий назвал бы катастрофами: неправильно налитое молоко, не та специя в супе, не найденная вещь, которая лежит буквально перед носом. Но, что характерно, они редко ссорятся из-за этих пустяков по той простой причине, что оба находятся в равном положении, и ни один не может укорить другого в том, что тот не увидел очевидного. Таким образом, сама структура их быта исключает ту разновидность взаимных обвинений, которая является питательной средой для большинства разводов среди зрячих. Они учатся договариваться на уровне прикосновений, и эта тактильная дипломатия, пожалуй, гораздо честнее любых слов, поскольку прикосновение невозможно подделать в отличие от улыбки, которую можно натренировать перед зеркалом.
Однако не думайте, что я идеализирую эту тьму. Напротив, я нахожу её весьма поучительной. Эти двое лишены возможности любоваться друг другом в смысле визуального восторга, зато их воображение дорисовывает такие образы, которые редко посещают умы, забитые телевизионными картинками. Они вынуждены запоминать лица через кончики пальцев, и эта карта морщин и изгибов становится для них единственной настоящей фотографией, неизменной, не подвластной времени и ретуши. Ирония заключается в том, что в этом они куда ближе к истинной сути любви, чем те, кто видит внешность каждый день и постепенно перестаёт замечать её, уступая место привычке. Здесь привычка не враг, а единственная опора; но опора эта выкована из тысяч повторяющихся жестов, и, как всякая хорошо сделанная вещь, она не ломается от небрежного обращения.
В их спальне, например, нет места для стеснительности или кокетства, рассчитанного на взгляд. Там царит чистая физиология, лишённая зрительного контроля, и это, как ни странно, возвращает близости ту первоначальную остроту, которую зрячие теряют ещё в юности. Объятия в темноте не метафора, а единственная доступная реальность, и потому они более осмысленны. Слышали ли вы когда-нибудь, как два слепых человека смеются над общей шуткой? В этом смехе нет снисходительности, нет попытки переглянуться, подтвердить своё превосходство есть только чистая вибрация. И, признаюсь, это звучит гораздо человечнее, чем все светские беседы, которые я когда-либо слышал в Большом зале.
Разумеется, их мир полон опасностей, неведомых зрячим. Но эти люди не боятся оступиться в прямом смысле они боятся оступиться в доверии, ибо для них каждое обещание это обещание, данное в полной темноте, где невозможно проверить его взглядом. И если они сохраняют верность друг другу, то это не результат социальных условностей, а осознанный выбор, который они подтверждают каждый вечер, находя друг друга в кровати без единого источника света. В этом есть нечто почти героическое, если вы способны разглядеть героизм там, где нет битв и подвигов, а есть лишь ежедневное усилие помнить, что другой существует, даже когда ты его не видишь.
В конце концов, что такое брак по сути своей, как не соглашение о том, что один человек будет опорой для другого в те моменты, когда мир перестаёт быть понятным? Для этих двоих мир всегда немного непонятен, но они сделали его таким, каким могут его чувствовать, и, возможно, именно поэтому их союз менее хрупок, чем многие союзы, скреплённые тысячами фотографий и общих альбомов. Они не знают, как выглядят дети, но они знают их запах, их шаги, их голоса, и это знание глубже любого визуального образа, который со временем побледнеет. А я, как человек, не склонный к сентиментальности, утверждаю: если есть хоть что-то, что заслуживает уважения в этом лицемерном мире, так это умение жить в темноте и при этом не потерять друг друга.
Но не ждите от меня оды. Я просто констатирую факт: эти двое сделали свою слепоту не слабостью, а языком, понятным только им двоим. И, возможно, именно поэтому они слышат друг друга громче, чем мы, зрячие, слышим даже собственные крики.