РАННЕЕ УТРО
Я нежусь в кровати, не решаясь открыть глаза. Мне и так хорошо!
Аромат свежеиспечённых блинов проникает в мою комнату даже сквозь прикрытую дверь. Бабушка домовничает.. Блины получаются ноздреватые, пышущие жаром печи, с приятной на вкус кислинкой. Бабушка печёт только дрожжевые, не признавая ни оладьи, ни пресные блинчики.
Встанет пораньше, растопит печь, погремит чугунами-ухватами, поколдует над опарой, а когда напечёт целую колоду, покличет меня к столу.
А я притворюсь спящей
Бабушка покричит-покричит и, не дождавшись ответа, отворит тихонько скрипучую деревянную дверь в мою комнату. Молчком постоит у кровати минуту-две, разглядывая меня спящую. А потом, отерев руки о передник, нежно погладит по волосам:
Просыпайся, внученька. Завтракать будем.
Ради того, чтобы сухая бабушкина ладонь погладила меня, приласкала, чтобы прозвучало это ласковое внученька, я каждый раз притворяюсь спящей.
В ситцевой ночнушке, пошитой на старенькой швейной машинке Зингер бабушкой самолично, я шлёпаю босыми ногами на кухню. Крашеные широкие доски пола в бабушкиной избе почему-то всегда прохладны, даже в сильную жару.
Я отодвигаю рукой цветастую занавеску, крепящуюся на провисшей верёвке почти под потолком здесь находится бабушкин рукомойник.
Ещё спросонья, испытывая негу во всём теле, давлю на железный стержень ладонью снизу вверх. Стержень не поддаётся.
Завтра в райцентер поеду, новый рукомойник покупать, сетует бабушка. Энтот совсем заржавел.
Бабушка обещает это сделать давным-давно, насколько я помню, но почему-то всё время откладывает.
Бабушка подставляет свою xyдую, в гoлубых вздувшихся венах, ладонь, под железный гвоздь и сильно давит. Рукомойник сердито фыркает, и наконец, выдаёт порцию родниковой воды. Бр-р-р! По всему телу бегут мурашки.
Я осторожно подношу к лицу ладошку с водой, кое-как смачиваю щёки и глаза.
Ба-а, мне холодна-а-а!
Бабушка протягивает полотенце вафельное, белоснежное, пахнущее душистым мылом Ландыш.
Утрись.
И ловким движением, точно фокусник, подхватывает мои длинные, ниже плеч, волосы. Скручивает в тoлcтый жгут и скрепляет при помощи незаменимой в хозяйстве белой резинки.
Бабушка вырастила четырёх дочерей, одна из которых моя мама. Поэтому, опыта в женских причёсках у бабушки хоть отбавляй!
Садись завтракать, растрёпа.
В красном углу, почти под самым потолком, на дощечке, окрашенной голубой краской, самое драгоценное, что есть у бабушки образа. Бабушка что-то быстро шепчет.
Кушай, внученька.
И пока я лениво потягиваюсь и зеваю, осторожно берёт из стопки верхний блин, складывает пополам, потом ещё раз пополам и надкусывает аппетитный кругляш.
Я поступаю так же, как бабушка Надкусываю нежную, в мелкую дырочку, мякоть блина и, зажмурив глаза, начинаю медленно, будто бы с неохотой, жевать.
Рядом стакан молока от вечерней дойки. Бабушка знает, что парное молоко я не люблю. Она вообще многое про меня знает! Поэтому в горячий чай заранее добавляет холодной воды, а яичко варит в мешочек, как я люблю.
И крапиву возле палисадника бабушка всю повывела-повыдергала.
Эту жалящую, выше меня ростом, жгучую траву, она рвала голыми, без перчаток, руками. А в ответ на мой удивлённый взгляд только улыбалась.
Ба, тебе не больно?
Привышные мы, внученька, отвечала бабушка.
Я разворачиваю блин и смотрю сквозь дырочку на свет. Теперь мой надкусанный блин похож на ажурную салфетку с волнистыми краями.
Кушай, не балуй, строго говорит бабушка, но я вижу глаза её улыбаются.
Я делаю большой глоток молока из гранёного стакана. Молоко у коровы Вишенки белое, с лёгким голубоватым оттенком. Корове очень подходит это имя Вишенка. И глаза у неё крупные, с вишнёвым отливом, и шерсть рыжая, с бурым оттенком, как у перезревшей ягоды.
Ужо, наелась?
Я утвердительно киваю головой, медленно сползаю с табурета и ставлю локти на стол, подняв руки вверх и растопырив веером пальцы.
Бабушка в этот момент всегда надо мной смеётся!
Она поднимается из-за стола и передником вытирает мои пальцы, пропитанные пахучим деревенским маслом. Похоже, бабушкин передник на все случаи жизни! И чайник горячий ухватить, и крошки со стола в подол смахнуть, и руки отереть
Без этого фартука бабушку сложно себе представить. Снимает его разве что тогда, когда идёт в сельмаг за хлебом или в храм, что в соседнем селе. Передник так же незаменим, как печь в её доме: как тяжёлое, потрескавшееся от времени, коромысло, что притулилось в сенцах; как прокопчённый чугунок с картошкой для поросят.
Я на секунду зaмираю, осознавая всю важность и ответственность наступившего момента.
Ба, глянь-ка в окошко кто это к нам идёт?
Где? Хто?
Бабушка поворачивается ко мне спиной, пристально всматриваясь в окно.
А мне только того и надо! Я знаю, за окошком ничего необычного нет: пыльная деревенская улица, через дорогу cтaрый дом, заросший бузиной и бурьяном А ещё там, за окном розовое утро, настоянное на аромате цветущих одуванчиков и едва-едва зацветающей сирени.
Бабушка долго всматривается в окно Так долго, что мне хватает времени схватить со стола блин и опрометью броситься к дверям.
Скорее, пока бабушка не видит!
Там, на улице, меня ждёт вечно голодный Тузик.
Бабушка говорит, что собак сильно баловать нельзя. И кормить блинами тоже нельзя, иначе они службу исправно нести не станут.
Да разве же я балую? Всего же только один блиночек!
Стой, растрёпа! вслед кричит бабушка.
Но меня уже митькой звали
С тех пор, как я выскочила за порог бабушкиной избы, промчался не один десяток лет Мои волосы теперь коротко стрижены, и живу я в квартире со всеми удобствами Но с каждым годом я всё чаще вспоминаю бабушкины блины! Я помню их вкус так же отчётливо, как и то, как меня зовут. Потому что у бабушкиных блинов вкус особенный! И сколько бы я ни старалась, у меня такие не получаются. Рyccкая печь и газовая плита это две большие разницы! Как мать и мачеха, как зимнее и летнее солнце вроде бы светит, но не греет
Сейчас мне почти столько же лет, сколько было тогда моей бабушке. И, несмотря на то, что в моих волосах уже видна седина, отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь крикнул вслед:
Стой, растрёпа! Стой
Автор: Наталья Колмогорова