РоманРоманище. Часть_20
Артём проснулся от того, что за стеной кто-то громко хлопнул дверью, и эхо долго гуляло по коридору общежития. За окном всё та же седая мгла, будто мир выцвел до единого оттенка — серого, колючего, насквозь промерзшего. Он сел на кровати, потянулся, чувствуя, как тянет спину после вчерашней смены: поезд шёл тяжело, будто сама железная дорога сопротивлялась, скрипела стыками, цеплялась рельсами за мороз.
На столе остывал чай в жестяной кружке. Рядом лежала записка от соседки по этажу, Нюры: "Не забудь шапку, сегодня ветер с реки. И не вздумай есть на ходу — приходи, я тебе щей налью". Артём хмыкнул. Нюра всё за него решала, будто он мальчишка, а не взрослый мужик, который водит поезда там, где даже птицы не летают. Но в этой заботе не было ни капли жалости — только простая, грубоватая теплота, которая не требует слов.
Он накинул куртку, застегнул до самого верха, натянул шапку и вышел в коридор. Нюра стояла у окна, куталась в старый вязаный платок и смотрела на двор, где ветер гонял по асфальту обрывки газет. Рядом с ней, чуть поодаль, будто стараясь быть незаметным, топтался щуплый дядь Витя — её муж. Он был из тех людей, про кого говорят "тихий, да ухватистый": говорил мало, зато делал всё так ловко, что любая неполадка у него в руках будто сама собой становилась починкой.
— Ну, чего стоишь? — буркнула Нюра, не поворачиваясь. — Опять думаешь, что весь мир должен подождать, пока ты решишь, жить тебе или нет?
Артём усмехнулся.
— Да я не думаю. Я просто дышу.
Нюра наконец повернулась, прищурилась, будто пыталась разглядеть в нём что-то, чего он сам не видел. Дядь Витя тихонько кашлянул и протянул Артёму свёрток:
— Тут тебе пирожок. С капустой. Тёплый ещё. Нюра с утра пекла.
Артём взял пирожок, кивнул:
— Спасибо, дядь Витя.
Тот только рукой махнул, будто это пустяк, но в глазах мелькнуло тихое удовлетворение — ему было важно, чтобы люди не ходили голодными.
— Ишь, — проворчала Нюра, — спасибо ему... Ты лучше скажи, что на линии творится. Вчера опять на перегоне три часа стояли, говорят, стрелочный перевод подмёрз.
— Разобрались, — спокойно ответил Артём. — Дядь Витя бы там за полчаса всё починил, если б пустили.
Дядь Витя смущённо потёр рукав, будто его похвалили за что-то неловкое.
— Да ладно, чего там... Инструмент надо вовремя смазывать, вот и всё дело.
Они вышли вместе, молча дошли до остановки, где пахло углём и снегом. Артём смотрел на свои руки в толстых варежках и думал, что они стали другими — жёсткими, загрубевшими, привыкшими к холоду и железу. И это было хорошо. Холод не давал думать лишнего.
Артём работал на "Северном транспортно-ремонтном узле „Полярный путь“" — это предприятие обслуживало железнодорожную ветку, связывавшую несколько посёлков Крайнего Севера с большой землёй. Специфика производства была смешанной: тут одновременно держали парк локомотивов, поддерживали в рабочем состоянии пути и стрелки, чинили подвижной состав и даже сами делали кое-какие запчасти на небольшом ремонтно-механическом участке.
Именно там и трудился дядь Витя — он числился слесарем-наладчиком, но все знали, что он тот самый человек, к которому бегут, когда техника вдруг начинает капризничать на морозе. Его руки знали каждый болт, каждую пружинку, каждый каприз старых механизмов. А Нюра работала в столовой узла — и не просто раздатчицей, а настоящей хозяйкой, которая следила, чтобы ни один рабочий не ушёл без горячего. Её щи и пироги стали почти легендой: говорили, что после тарелки Нюриных щей даже самый лютый мороз казался чуть менее злым.
В кабине локомотива было тихо, только щёлкали приборы да гудел обогреватель. Артём вёл состав, чувствуя, как машина отзывается на каждое его движение — будто они с ней давно поняли друг друга без слов. Поезд шёл ровно, уверенно, разрезая темноту светом прожектора.
И вот тогда, среди этого гула и мерного стука колёс, в голове вдруг всплыло лицо Лили. Не яркое, не драматичное, а такое, каким он его помнил в самые спокойные минуты: когда она смеялась над чем-то своим, когда поправляла волосы, когда просто сидела рядом и молчала. Это воспоминание не резало, не жгло — оно было лёгким, почти прозрачным, как иней на стекле, который тает от одного тёплого дыхания.
"Ты там, наверное, уже забыла меня", — подумал он, и в этой мысли не было обиды, только тихая грусть, похожая на усталость после долгой дороги.
Когда смена закончилась, Артём вернулся в общежитие. На кухне Нюра жарила картошку, а дядь Витя, сидя на табурете, неторопливо перебирал какие-то детали, раскладывая их по коробочкам с особой, почти ритуальной аккуратностью.
— Садись, — кивнула Нюра Артёму. — Хватит бродить, как тень. Картошка вот, да ещё пирог остался. А то знаю я вас, машинистов: думаете, если поезд довели, значит, и сами как-нибудь до дома дойдёте.
Дядь Витя поднял глаза, улыбнулся уголком рта:
— Ты его покорми, Нюр. А я тут ещё чуток посижу, одну штуку доделаю. Завтра на стрелке как раз пригодится.
Артём сел, взял вилку, и вдруг понял, что ему не нужно ничего объяснять. Здесь не спрашивали, почему глаза усталые, почему молчишь, почему иногда смотришь в одну точку, будто видишь что-то за стенами. Здесь просто давали тарелку горячей еды, а в углу тихонько возился дядь Витя, возвращая сломанному миру его правильную механику.
Ночью, когда общежитие затихло, Артём достал из кармана старую фотографию Лили — потрёпанную, с загнутым уголком. Он долго смотрел на неё, потом аккуратно убрал обратно. Не потому, что хотел забыть, а потому, что знал: воспоминания тоже нужно беречь, не теребить их каждый день, как болячку.
"Пусть будет тихо", — подумал он. — "Пусть она живёт там, где ей хорошо. А я здесь. Здесь тоже жизнь".