ЗА ЗАКРЫТОЙ ДВЕРЬЮ
Было это лет двадцать назад. Осень тогда выдалась злая, промозглая. Дожди лили не переставая, грязи на дорогах намесило столько, что без хороших резиновых сапог и со двора не выйдешь. Небо висело низко-низко, серое, тяжелое, словно плакать собиралось.
В ту пору в нашей деревне пустовала старая изба покойной Матвеевны. Изба крепкая, из хорошего бревна рубленая, но без хозяина стала быстро сдавать. Крыльцо покосилось, двор бурьяном зарос. И вот, в самый разгар этой осенней хмари, по деревне слух пошел: купили дом.
Приехал новый жилец на попутке, с одним старым чемоданом. Мужик за пятьдесят. Высокий, сутулый, волосы совсем седые, а лицо Знаете, бывает лицо как маска из серой глины. Ни кровинки, ни искры в глазах. Звали его Павел Андреевич.
Деревня наша, сами понимаете, место такое - тут все на виду. В сельпо за хлебом пойдешь, пока в очереди стоишь, все новости узнаешь. И про Павла этого сразу зашептались.
- Видали нового-то? - говорила Нюрка, продавщица наша, отмеряя сахар в кулек. - Молчит всё время, волком смотрит. Я ему хлеб даю, а он даже спасибо не скажет. Точно уголовник бывший, от людей прячется!
- Да не, - вторила ей баба Шура, кутаясь в пуховый платок. - Уголовники, они борзые. А этот блаженный какой-то. Во дворе у него шаром покати, дрова и те не колоты, лежат в грязи. Зима на носу, а он на крылечке сидит и в одну точку смотрит. Точно, с головой не в порядке.
Детвора наша, шустрая да любопытная, его и вовсе бояться стала. Бегут мимо его забора, в лужи резиновыми сапогами шлепают, и шепчутся: Там страшный дед живет, он детей ест!.
А я смотрела на него, когда мимо его двора по вызовам шла, и прямо горький ком к горлу подкатывал - так его, горемыку, жалко было. Вижу ведь: стоит человек у калитки в одной тонкой рубахе, ветер его насквозь продувает, дождь по плечам хлещет, а он холода не чувствует. Смотрит на старую яблоню во дворе, а глаза Батюшки, что ж за глаза у него были. Пустые, выстуженные, как колодец, в котором вода навсегда ушла. Не злоба там была, милые мои. Там горело такое горе горькое, что к нему подойти страшно было - обожжешься.
Соседкой его была Тамара. Ох, Тамара Золотая баба, светлая. Вдова, мужа рано схоронила. Сына одна на ноги поднимала, Лёшку. Славный парень вырос, работящий, на тракторе тут у нас трудится. Дом у нее всегда пах сдобой да уютом.
И вот, ударили первые настоящие морозы. Декабрь вступил в свои права. Снегу намело, дороги белым полотном укрыло. Мы в валенки да теплые куртки переоделись, из печных труб по всей деревне дым столбами потянулся. А у Павла Андреевича труба молчит. День молчит, два молчит.
Иду я как-то утром из медпункта, мороз щеки щиплет, снег под валенками скрипит - хрусь, хрусь. Вижу, Тамара у своей калитки топчется. В полушубке, на голове платок теплый намотан, а в руках, поверх варежек шерстяных, банку держит стеклянную.
- Семёновна, - зовет она меня тихонько, а у самой пар изо рта идет Сосед-то наш не выходит совсем. Замерзнет ведь. Я вот варенья малинового достала. Пойдем со мной, а? Боязно мне одной, вдруг и правда буйный какой.
Вздохнула я. Взяла свою сумку фельдшерскую, мало ли что. Пошли мы через сугробы к его двору. Калитка снегом завалена, еле отворили. Поднялись на крыльцо. Тамара стучит в дверь робко. Тишина. Она еще раз, посильнее.
Дверь со скрипом подалась. На пороге стоял Павел. В старом колючем свитере, плечи опущены. В сенях у него стоял такой ледяной дух, что у меня пар изо рта гуще пошел.
Он посмотрел на нас тяжело, исподлобья.
- Чего вам? - голос хриплый, глухой, будто из-под земли.
Тамара сглотнула, протянула ему банку.
- Вот Павел Андреевич, здравствуйте. Я это варенья вот принесла. Малиновое. Свое, летом варила. Вы берите, к чаю-то Холодно ведь, заболеете.
Он посмотрел на варенье за стеклом. На теплые вязаные варежки Тамары. И вдруг
Знаете, дорогие мои, я за сорок лет много слез видела. И женские причитания, и детский плач. Но когда взрослый мужик плачет - это всегда тяжело видеть. Он банку эту взял, посмотрел на нее... и вдруг лицо у него как-то скривилось. Он отвернулся к стене, уткнулся лбом в дверной косяк. Ни звука не проронил, только плечи под старым свитером ходуном заходили, да задышал тяжело, будто ему разом воздуха не хватило.
Тамара тихонько банку у него из трясущихся рук забрала, мне передала. А сама шагнула через порог, подошла к нему вплотную, положила свою руку ему на спину. Стоит, гладит его по колючему свитеру легонько и приговаривает тихонько, ровным таким голосом:
- Отпусти, милый, отпусти. Не держи в себе
Я банку на лавку поставила, сумку бросила, и в дом. Печь холодная, дрова в углу лежат. На столе кружка недопитая да сухарь. Я быстро щепок нашла, бумаги какой-то клочок, спички достала. Загудело пламя, затрещали дрова, живой дух по избе пошел.
Завела я их в комнату. Павел на табуретку опустился, руки дрожат. Я ему воды теплой на плите согрела, в кружку налила, валерьяночки туда накапала. Пей, говорю.
И тут его прорвало. Заговорил он.
Оказалось, не уголовник он никакой. Учителем математики всю жизнь в райцентре проработал. С женой они друг в друге души не чаяли , дочку вырастили. А полгода назад поехали его девочки в соседний район на машине. Подрезал их пьяный, жена с управлением не справилась, улетели в кювет. Обе они там и остались
- Я ведь в тех четырех стенах городских дышать не мог, - говорил он, глядя на огонь в печи, а по щекам слезы катились. - Куда ни посмотрю - везде они. Книги ее, платья в шкафу, чашки на кухне. Тишина эта всю душу мне вымотала, никаких сил там оставаться не было. Я думал, уеду сюда, в глушь, лягу и помру тихонько. Нету их больше. Пусто всё..
Слушала я его, и у самой глаза на мокром месте. Эх Бежим мы от боли, прячемся, думаем, что если стены сменить, то и память сотрется. А от себя-то не уедешь.
Тамара сидела рядом с ним, сняв платок, и молча перебирала бахрому. А потом сказала так тихо, но твердо:
- Помирать, Павел, дело нехитрое. Только девочки твои, поди, не для того тебя любили, чтобы ты себя в гроб загнал.
И мы стали к нему ходить. Я по медицинской части - то таблеток занесу, то давление померяю. А Тамара - по душевной. То щей горячих в кастрюльке принесет, то заставит дров наколоть, мол, у меня спина болит, помоги, сосед.
К весне, когда солнце припекать начало, а по дорогам побежали звонкие ручьи, вышли мы с Тамарой в сельпо. Грязь кругом, мы в галошах, солнце в глаза слепит. Идем мимо дома Матвеевны, а там - стук стоит. Смотрим: Павел Андреевич забор старый чинит. В своем старом свитере, шапка на затылок сдвинута, в зубах гвоздь. Увидел нас, выплюнул гвоздь и улыбнулся. Еле заметно, краешками губ, но улыбнулся!
А потом, знаете, потянулись к нему наши деревенские. У кого внуки с математикой в школе справлялись плохо - к нему бежали. Он им на веранде, за столом, покрытым клеенкой, задачки объяснял. Денег не брал, отказывался наотрез. Ему за это то десяток яиц принесут, то картошки ведро. Ожил человек. Оттаял.
С Тамарой они так и не расписались, врать не буду. Но заборы между их дворами со временем убрали. Стали жить как-то вместе. Тихо, мирно.
А самое главное - Лёшка, сын Тамарин, к Павлу всей душой прикипел. Он ведь без отца рос, строгого, но доброго мужского слова не знал. А Павел к нему по-отечески отнесся. То они вместе дрова на зиму колют, то крыльцо старое ладят. Смотрю на них иной раз: сидят вечером на скамеечке под яблоней все втроем, чай пьют с малиновым вареньем. Лёшка смеется, рассказывает что-то, а Павел слушает, кивает, и глаза у него живые, теплые. Оттаял человек.
Вот ведь как бывает... Судят люди по одежке, по угрюмому взгляду, ярлыки вешают. А копни поглубже - там живое сердце кровью обливается. Иной раз кажется, что всё, конец, черная полоса. А потом кто-то просто постучит в твою дверь и протянет банку обычного варенья. И это спасет жизнь.
Валентина Семёновна