Nina Smirnova
Мое первое воспоминание похоже на сцену из старого черно-белого фильма ужасов.
Мама, прижимая к себе мое младенческое тельце, идет по коридору больницы. Ее окружают дети-сироты, они смотрят на меня с жадным предвкушением, и в их глазах мама читает: "Оставь ее! Оставь ее! Брось, как бросили нас! Она наша, одна из нас, принадлежит нам!". Они тянут маленькие цепкие ручонки, а мама мысленно кричит: это мой ребенок, мой, не отдам! - и ускоряет шаг.
Помнить этого я, конечно, не могу (была слишком маленькой). Но мама так часто и так артистично рассказывала об этом, что дети-полузомби, страстно желающие, чтобы я была так же несчастна, как они, стали частью моей истории.
В действительности этого почти наверняка не происходило. А что точно было - это мамин шок и врачебная жестокость.
Шел 1988 год. Меня, почти полностью парализованную, родители через всю уже трещавшую по швам страну повезли в Москву в надежде, что столичные доктора смогут помочь, спасти, совершить чудо. Врачебное светило, к которому пробилась мама, брезгливо взглянуло на меня, двумя пальцами приподняло младенческую ножку, отпустило - та безжизненно ударилась о стол, на котором я лежала.
- Мамаша, чего вы от меня хотите? Не видите разве, что девочка жить не будет? Пишите отказ от ребенка. Вы молодая, еще родите.
Мама схватила меня и в слезах выбежала из кабинета. Весь ужас ее психика перенесла на детей, которых увидела по пути назад. Наверное, потому что на московского врача злиться было сложнее.
***
Многие из тех, кто давно на меня подписан, не знают причины моей инвалидности, потому что здесь собрались воспитанные и интеллигентные люди. Другие, попроще, бестактных вопросов не стесняются и потому, обычно предварительно окинув меня взглядом с ног до головы, интересуются: "А ты всегда была ТАКАЯ?"
Нет, не всегда. Есть даже фотография, на которой я неуверенно стою, держась за стенку детского манежа. ТАКОЙ я стала в марте 1988 года, после прививки от полиомиелита*. Мне было восемь месяцев, родителям - двадцать семь лет.
Полиомиелит как цунами: накрывает большую территорию, бушует на ней какое-то время, а затем уходит, оставляя после себя разрушения, у каждого свои. Один будет слегка прихрамывать, другой умрет, а третий окажется парализован целиком, включая невозможность дышать. Паралич дыхательной системы - одно из наиболее страшных (и частых) последствий. В Америке для спасения заболевших детей еще в 50-х годах использовали железное легкое**. Но я была не в Америке, а в разваливающемся СССР, в далекой Западной Сибири, в городке на болотах.
Началось все с высокой температуры, рвоты, поноса, и, не разобравшись, меня положили в тифозное отделение.
Мама, недавно окончившая медвуз, кричала, что это не тиф, а полиомиелит, но кто станет слушать вчерашнюю студентку?
Врач бросил только:
- Вы что, не знаете, что эта болезнь побеждена в СССР и на его территории ее нет?
Будь на этот счет постановление ЦК КПСС, он бы и его привел в качестве главного аргумента, игнорируя все симптомы.
Потом он признавался маме, что с самого начала понял, что это за заболевание, но написать правду в истории болезни не мог, ведь оно считалось официально побежденным, и доктор боялся серьезных последствий для себя, если бы начал с этим спорить. “А девочка все равно умрет, какой диагноз ни поставь”.
Мне тем временем становилось все хуже. Отнялись ноги, за ними руки, туловище, шея. Потом пропало и глотательное движение. “Живыми” остались лишь глаза - только ими я могла шевелить. Дальше должно было пропасть дыхание и наступить смерть. Но вирус, потоптавшись на пороге, внезапно вспомнил, что забыл выключить утюг, и ретировался.
***
Если на маму давили врачи (“откажитесь от ребенка!”), то на папу - его собственная мать, моя бабушка: "Разводись, найдешь еще нормальную женщину, которая не будет уродов рожать".
Когда я была здорова, папа любил склоняться к колыбели и тереться своим носом о мой. Это приводило меня в восторг, я весело агукала и как могла повторяла его движение: влево-вправо, влево-вправо.
После приема у врачебного светила папа вдруг подошел потереться носами, как раньш - то ли чтобы развеселить меня, то ли чтобы отвлечься самому. Я не шевелилась, но следила за его носом глазами: влево-вправо, влево-вправо. Это все, что могла.
- Как же мы ее бросим? - воскликнул, по маминым словам, пораженный папа. - Ведь она все понимает, только двигаться не может. А внутри та же наша Ниночка, такая, какой была.
Мама ответила, что если ее ребенку суждено умереть так рано, то она похоронит дочь своими руками, а не оставит гнить среди чужих людей.
Так меня, обездвиженную, но все понимающую, не выбросили.
Счастье, что родители были столь молоды и самоуверены. Если бы они могли предвидеть, что нас всех ждет впереди, кто знает, какое решение бы приняли.
***
Продолжение следует...
Или нет.
Вы порой писали в комментариях, что я должна написать книгу о себе, рассчитывая, наверное, прочесть нечто вдохновляющее и с юмором, как мои посты в соцсетях. Но моя история, если рассказывать ее правдиво, полна боли и мрака. Заинтересует ли это кого-то в таком виде - не знаю.
Но тут как, не попробуешь - не поймешь, потому перед вами “тестовый” пост.
Я не хотела бы останавливаться. Мне было бы интересно написать цикл из коротких воспоминаний о детстве, юности, сложностях самостоятельной жизни, которая была для меня невозможна и все же случилась, о переезде и жизни в Марокко.
Но только если это будет нужно и интересно кому-то кроме меня. Узнать это я могу единственным способом - от вас.
Будет отклик - вторая часть выйдет на следующей неделе. Не будет - вернусь к обычным публикациям.
Да, вот так бессовестно судьбу этого цикла я отдаю в ваши руки ?