"Выкинь ты эту злобную дворнягу обратно на трассу, Катя. Год с ней мучаешься, а она тебя же едва не покусала" — кричала мама по телефону
Я подобрала его на трассе поздней осенью.
Возвращалась из области, шёл мокрый снег, машин почти не было. На обочине что-то тёмное — куча тряпья, подумала я. Проехала. Через сотню метров развернулась через сплошную. Сама не знаю, зачем.
Это была собака. Дворняга. Рыжевато-чёрная, с короткой шерстью, худая. Сбита машиной — задняя лапа торчала под неправильным углом, из носа шла кровь, бок в крови. Живая. Смотрела на меня. Молча.
Я никогда не была собачником. Жила одна, работала много, в отъездах. Собака мне была не нужна.
Позвонила в ночную ветклинику — единственную в городе. Мне сказали: "Везите, если довезёте живой".
Я расстелила на заднем сиденье свою новую куртку — другого ничего не было. Поднимала собаку одна, старалась не задеть лапу. Она первый раз тихо взвыла. И укусила меня за руку. Не сильно — сил не было, — но зубы прошли через рукав.
Я не обиделась. Я бы тоже кусалась.
В клинике врач посмотрел снимки — перелом задней лапы в двух местах, трещина в тазу, сотрясение, порваны связки. Он посмотрел на меня.
— Вы хозяйка?
— Подобрала на трассе.
— Это будет очень дорого. И не факт, что вытянем.
Я стояла в приёмной — в мокрой обуви, с окровавленными руками, с четырьмя красными точками на предплечье.
— Делайте.
Первая операция в ту же ночь. Через две недели вторая. Потом восстановление. Мне поставили счёт, от которого заскрипели зубы. Я взяла потребительский кредит на два года. И начала выплачивать.
Я никогда не жалела. Правда.
Из клиники его забрала через месяц — с аппаратом Илизарова на задней лапе, только маленьким, ветеринарным. Ходить сам не мог. Я его носила на руках вверх-вниз по лестнице, на третий этаж, туда-сюда.
Он молчал. Позволял себя носить. Но он меня не любил. Это было видно по глазам — он смотрел не на меня, а сквозь. Замирал, когда я его касалась. Не расслаблялся — именно замирал, как заложник.
Я списывала на боль, на страх, на реабилитацию. Думала — заживёт, отойдёт.
Он зажил. Аппарат сняли через три месяца, хромота осталась на всю жизнь. Начал есть с аппетитом, шерсть заблестела. Внешне — обыкновенная крепкая дворняга.
Назвала его Чарли — за серьёзное выражение морды.
Он не отзывался.
Не подходил, когда я звала. Не махал хвостом, когда я входила. Не тыкался носом. Не запрыгивал на диван. Игрушки — резиновая косточка, канатик, мячик — лежали в углу нетронутые.
Он жил под диваном. Буквально. У меня большой угловой диван, там щель сантиметров тридцать. Он туда забирался и лежал. Оттуда торчала лапа и кончик хвоста. Выходил только поесть, попить и на улицу.
На улице шёл рядом, на длинном поводке. Других собак обходил. Людей — если протягивали руку — рычал. Глухо, из глубины. Внятно.
Если приходили гости, Чарли уходил под диван и не выходил до последнего гостя. Если я слишком долго на него смотрела — отворачивался. Один раз, когда я попыталась погладить его в первый месяц, он огрызнулся — щёлкнул зубами в воздухе рядом с рукой. Не укусил. Предупредил.
Я тогда села на пол и заплакала.
— Чарли. Я тебя вытянула. Я на тебя кредит взяла. Ну что тебе от меня надо?
Он смотрел из-под дивана. Не подошёл.
Мама звонила через день.
— Катя. Отвези её в приют.
— Мам, не отвезу.
— Ну что ты с ней возишься? Она тебя не любит, она тебя укусила, ты в кредите из-за неё. Кто на тебя посмотрит, если у тебя дома дикое животное под диваном сидит?
— Мам, хватит.
Подруга — то же самое:
— Взяла бы щенка, лабрадора. Он бы тебя обожал. А эта — она никогда тебя не полюбит. Дичок.
— Не отвезу.
Почему — я и сама не могла объяснить. Я его тащила на своей куртке через мокрый снег. Я платила за две операции. Я его носила три месяца на руках. А теперь — в приют? За то, что не полюбил?
Извините.
Прошёл год. Он немножко оттаял. Стал выходить из-под дивана, когда я одна. Ложился на коврик посреди комнаты. Смотрел, как я работаю за компьютером. Один раз подошёл, когда я ела на кухне, — сел рядом. Я дала кусочек курицы. Он взял очень аккуратно — губами, не зубами.
Гладить разрешал по спине. Три-четыре раза — и уходил. Живот, уши, морду — нельзя.
Но он стал на меня смотреть. Я поворачивалась — а он лежит у стены и смотрит. Не отводил глаза. Я говорила:
— Чарли, ну ты чего.
Он моргал. Смотрел дальше.
Я думаю, он меня изучал.
А потом это случилось.
Мне тридцать четыре. Никогда особенно не болела. В тот вечер пришла с работы уставшая, голова болела весь день — списала на монитор. Выпила таблетку, легла спать пораньше.
Утром встала — голова хуже, тошнит, правая рука плохо слушается. Подумала — отлежала. Пошла в ванную.
Не дошла.
В коридоре подкосились ноги — не как обычно, а так, что я просто села. И потом легла. И поняла, что не могу встать. Правая рука не работает совсем. Правая нога — тоже. Губы онемели. Говорить не могу — язык не ворочается.
А в мозге — ясно. Я всё понимаю. Понимаю, что со мной что-то очень серьёзное. Понимаю, что нужна скорая. И понимаю, что мой телефон — на тумбочке в спальне. В десяти метрах от меня. И я до него не доползу.
Я лежала на боку. Одна. Соседи не докричусь — я даже дышать могу с трудом. На работе спохватятся к вечеру. Я не пролежу так до вечера — мне становится хуже с каждой минутой, я это чувствую физически.
И вот тут я услышала — цок-цок. Когти по ламинату.
Чарли.
Он подошёл со стороны кухни. Остановился в метре. Смотрит.
Я левой рукой — единственной, которая работала, — попыталась ему показать. Не могла говорить. Мычала. Тянула руку в сторону спальни.
Он смотрел внимательно. Как никогда раньше. Слёзы у меня полились — не от боли, от отчаяния.
И тогда он подошёл ближе. Присел рядом. Понюхал моё лицо — впервые в жизни поднёс морду к моему лицу вплотную.
И вдруг развернулся и пошёл в спальню.
Я лежала и слушала. Цок-цок. Какая-то возня. Что-то стукнуло об пол. Ещё что-то.
Он вернулся в коридор. У него в зубах был мой телефон.
Он держал его аккуратно — за край силиконового чехла. Не за экран, не за корпус. Как будто понимал, что нельзя прокусить.
Подошёл. Положил телефон рядом с моей левой рукой. Прямо в ладонь. И ткнулся мокрым, холодным носом мне в пальцы. Раз. Два. Как будто говорил — "бери".
Я взяла. Пальцы дрожали. В экран попасть не могла. Экран заблокирован — разблокировать я могла отпечатком, но правая рука не работала, а на левой отпечаток не был настроен.
Экстренный вызов. Кнопка "SOS" слева внизу. Промазала. Ещё раз. Наконец попала.
Пошёл гудок.
— Служба спасения, слушаю вас.
Я замычала.
— Алло? Что случилось?
Мычала. Хрипела.
— Если не можете говорить — постучите по трубке. Один раз — да, два — нет. Вам нужна помощь?
Я стукнула пальцем по микрофону. Один раз.
— Скорая?
Один удар.
— Одна?
Один удар.
— Определяю адрес. Не отключайтесь.
Я не отключилась. Держала телефон у уха.
А Чарли лёг рядом со мной. Плотно. Прижался всем телом вдоль спины. От него шло тепло — сильное, ровное. Он в этот момент был как печка.
Меня начало трясти — я поняла позже, начиналась реакция. Он это чувствовал. Прижался ещё плотнее. Уткнулся мордой мне в шею. И начал тихо-тихо бубнить — не скулить, не выть, а какой-то тихий бормочущий звук. Как будто разговаривал.
Я лежала на полу, левой рукой обняв его через спину.
Скорая приехала через двенадцать минут. Дверь я открыть не могла — они звонили в квартиру напротив, Валентина Петровна дала им подъездный ключ и открыла мою запасным, который я у неё держала.
Диагноз — микроинсульт. Небольшой, но серьёзный. Врач сказал: "Хорошо, что успели вызвать. Ещё бы час — последствия могли быть необратимыми".
В больнице я пролежала три недели. За Чарли ухаживала мама. Первое, что она мне сказала в палате:
— Расскажи мне, как всё было. По порядку.
Я рассказала.
Мама сидела на стуле рядом. Долго молчала. Потом:
— Прости меня, доченька. Я про эту собаку такое говорила.
— Мам, ничего.
— Не ничего. Он тебя спас.
— Он меня спас.
Мама плакала.
Из больницы меня привезли — Чарли встречал у двери. Первый раз в жизни. Обычно в это время он сидел под диваном. А тут — стоял в коридоре. Прямо на том самом месте, где я лежала.
Он посмотрел на меня. Хвост задрожал. Не завилял — задрожал. Как будто ещё не понял, можно ли.
Я села на пол — прямо на то самое место. Раскинула левую руку.
— Чарли. Иди сюда.
Он подошёл. Медленно. Сел мне под руку.
Я его обняла. Уткнулась лицом в загривок. Он пах собакой, немножко улицей.
Он терпел. Не отстранился. Не замер.
Он остался.
С тех пор прошло уже прилично. Я почти восстановилась — правая рука слабее, устаёт быстрее. Иногда веко подёргивается, если понервничаю.
Чарли — другой.
Он больше не живёт под диваном. Он живёт на диване. Рядом со мной. Спит у меня в ногах. Ждёт у двери, когда я прихожу с работы. Тычется мордой в ладонь, когда я сажусь за компьютер, — просит гладить. Теперь любит, когда его гладят по животу.
Он всё ещё стесняется чужих — с гостями уходит в комнату, но уже не под диван. Ложится на подстилку.
Он всё ещё дворняга. Хромает. Одно ухо стоит, второе сломано. Голос глухой. Красоты в нём — ноль.
Он самый красивый пёс на свете.
Я иногда думаю — а если бы я тогда проехала мимо. Или отдала бы его в приют, как советовали все. Меня бы, скорее всего, уже не было. Или я лежала бы овощем.
Год я его выхаживала. Полтора часа он меня спасал.
Иногда мы делаем добро — и оно возвращается быстро. А иногда лежит где-то тихо. Год. Два. Пять. И ждёт своей минуты.
Никогда не знаешь, из какой руки к тебе однажды придёт телефон.
Иногда — из зубов.
Инет.