Пустое место
Почему он такой стал холодный ко мне?
Этот вопрос Альбина задавала себе десятки раз на день, и каждый раз не находила ответа. Она сидела на кухне в девятом часу вечера, держала в руках кружку с давно остывшим чаем, и перебирала причины, как перебирают вещи в старом шкафу: вот это, может быть? Или вот это?
Может, она стала надоедливой? Может, она потолстела, постарела, стала менее интересной? Она вставала, подходила к зеркалу в прихожей и смотрела на себя долго, придирчиво, как смотрят на чужой билет, купленный по ошибке. Двадцать девять лет. Волосы те же, что были в день свадьбы, только чуть длиннее. Лицо то же. Пара лишних килограммов, но они, по всеобщему мнению, её только красят... Может, она что-то сделала не так? Девушка вспомнила все свои недавние поступки, как вспоминают события вчерашнего дня перед экзаменом, и не нашла ничего: ни крупной ссоры, ни обиды, которую она могла бы ему нанести и забыть, ни недосказанного, за что он мог бы держать на неё застарелую злость.
Брак их шёл тихо, без скандалов, и в этой ровной, бесшумной жизни, как она теперь понимала, и крылась беда. Ссоры хотя бы соединяют, потому что в ссоре люди обращены друг к другу, кричат друг другу в лицо, ищут ответа. А тишина разводит врозь незаметно, как вода подмывает берег: берег ещё держится, трава ещё растёт, а под ним уже пустота.
А раньше не было тишины. Раньше Кирилл был совсем другим человеком...
Они познакомились шесть лет назад, на дне рождения общей знакомой, и Кирилл в тот вечер выиграл у всех в настольную игру и так смеялся, что его смех запомнился Альбине раньше, чем лицо. Через месяц он позвал её в кино, через три познакомил с друзьями, через год сделал предложение: вытащил её зимой на замёрзший пруд, где сам замёрз до синих губ и, смеясь, бормотал слова предложения. Все вокруг считали их идеальной парой. Мать Альбины говорила соседкам: Наша Альбиночка удачно вышла замуж. Друзья Кирилла завидовали: жена, всецело понимает и поддерживает своего мужа это редкость.
Первые два года они были вместе почти всегда. Ездили на природу почти каждую субботу Кирилл готовил на костре свою знаменитую гречку с тушёнкой, которую Альбина ела с удовольствием, потому что еда на природе, съеденная из металлической миски под шум листвы, всегда вкуснее ресторанной. Ходили на концерты даже на те, куда шли наугад и потом в фойе честно признавались друг другу, что исполнитель им не понравился, и от этой честности становилось только веселее. Кирилл держал её за руку в кино. Обнимал на остановках, не смущаясь прохожих. Рассказывал рабочие истории длинные, путаные, с десятью действующими лицами, которых Альбина никогда не могла запомнить, и она слушала и смеялась, потому что он любил смеяться, а она любила, когда смеялся он.
А теперь этого не было.
Теперь по субботам он уезжал к друзьям на рыбалку, в гараж, в баню, на чей-то день рождения, и возвращался поздно. Теперь концерты, на которые она годами мечтала попасть, он называл пустой тратой времени. Теперь выставки он пропускал взглядом, словно афиши на столбах были написаны на языке, которого он не понимал. Теперь, когда они оба дома, он сидел перед компьютером в наушниках, или уткнувшись в телефон, или перед телевизором, в общем, он четко дистанцировался от жены
В тот вечер она решилась выложить всё подругам. Вначале Лене, потом Маше, а потом снова Лене, потому что Лена была старше, жизненнее и слушала её, не перебивая.
Они сидели у Лены на кухне, и подруга выслушала Альбину целиком, а потом выдала своё заключение тем спокойным тоном, каким выносят приговор.
Альбин, ну ты сама-то как думаешь? Мужчина в тридцать пять вдруг перестал на жену смотреть, перестал её куда-то водить. У него появилось сто дел и сто друзей... Это классика, деточка. Другая у него.
Не может быть, сказала Альбина, но голос прозвучал неуверенно даже для неё самой.
Может, отрезала Лена и поставила на стол чашку с такой силой, что чай плеснул через край. Так себя ведут, когда в поле нашли траву посочнее.
Маша тоже подлила масла в огонь.
А у моего брата так же было. Женат был, всё хорошо, а потом раз и его как будто подменили. И что ты думаешь? Оказалось, у него там на фитнесе девушка. Спортивная такая, с хвостиком.
Видишь? Лена развела руками. Я ничего не придумываю.
Вдвоём они расписали картину так убедительно, с такими деталями хвостик, фитнес, переписки по ночам, что Альбина сама стала в неё верить. Сомнение, однажды посаженное в голову, растёт само, без полива и ухода. Уже через неделю Альбина просыпалась с мыслью о какой-то другой женщине она даже не могла описать её лицо, только хвостик и лёгкость и засыпала с той же мыслью.
И тогда она сделала то, за что потом будет грызть себя долго. Наняла частного детектива.
Нашла она его через объявление в сети семейные вопросы, конфиденциально, и пришла к нему в контору, оказавшуюся старой квартирой на первом этаже. Мужчина оказался тихим, вежливым и очень уставшим от жизни, лет пятидесяти, с потёртым портфелем. Он взял у неё фотографию Кирилла, адрес работы и адрес дома, посмотрел на неё поверх очков и сказал:
Вы же понимаете, что я не могу прослушивать его звонки и прочее. Я могу только за ним следить и фиксировать факты, которые буду видеть своими глазами.
Мне нужен отчёт, сказала Альбина и сама не узнала свой голос.
Две недели он ходил за её мужем, и две недели Альбина открывала почту, ожидая отчета и страшась его. Она боялась увидеть какие-нибудь фотографии или просто подтверждение своих опасений. Но этого не было. Каждый день в одно и то же время детектив присылал сообщения, которые практически не отличались друг от друга.
Выезд из дома восемь двадцать. Прибытие на работу восемь пятьдесят пять. Обеденный перерыв столовая на Ленина, один. Возврат домой девятнадцать десять. Суббота выезд к знакомым на улице Речной, мужская компания, четыре лица. Воскресенье дома, выезд за продуктами, гипермаркет, сорок минут.
Никаких женщин. Ни малейшего намёка. Ни на первой неделе, ни на второй. Мужчина, который ездит на работу и с работы, обедает в столовой в одиночестве и проводит выходные с друзьями, всё.
И тогда Альбина сделала вторую глупость, хуже первой. Она совершенно случайно узнала пароль от телефона мужа и воспользовалась этим. Сидя ночью в ванной, с чужим телефоном в руках и листала переписки. Скучные, короткие, мужские. Про футбол. Про запчасти. Она листала и листала, и чем дольше она не находила ничего, тем сильнее заливался огнём стыд, потому что она стояла ночью в собственной ванной и читала личные сообщения человека, с которым прожила столько лет, и подозревала его ни в чём.
Девушка быстро вернула телефон на место (ровно туда же, где он лежал, она это запомнила), и пошла на кухню. Ей было тошно от себя! Но хуже всего было другое: никакого облегчения ей это не принесло. Другой не было а холод остался. И это было страшнее, чем если бы другая была
Я так больше не могу, сказала она вслух, и голос прозвучал сипло и незнакомо.
В ту ночь она не спала. Во втором часу она встала, прошла на кухню, налила воды и, не придумав ничего лучше, включила телевизор на минимальной громкости, чтобы не разбудить Кирилла. Ночной эфир был скучный: реклама, старый концерт, детектив со смотрителем музея и фонариком. Она уже хотела выключить всё и лечь, как наткнулась на какой-то сериал. Девушка оставила его включённым просто потому, что смотреть было нечего, а тишину заполнить было нужно.
Герой стоял посреди квартиры с портфелем в руке и говорил героине, что им надо расстаться. Говорил с мукой, но твёрдо, и зритель понимал: решение принято давно, сегодня только день его объявления.
Прости меня, говорил он. Я так больше не могу. Это не жизнь, это привычка.
А героиня бледная, тонкая, с идеально уложенными волосами, выслушала его, закрыла лицо ладонями, а потом тихо сказала:
Я не хотела тебе этого говорить. Не хотела, чтобы ты остался из жалости. Но раз уж ты уходишь знай. Врачи нашли у меня болезнь. Серьёзную. Сказали, жить мне осталось недолго.
И герой тот самый герой, который секунду назад держал в руке портфель, всё бросил. Портфель упал на пол, он опустился перед ней на колени, схватил её за руки и сказал, что расставание отменяется, что он будет с ней до конца, чтобы она не слушала врачей, они обязательно что-нибудь придумают. Музыка заиграла доверительнее, они обнялись, и на этом сцена закончилась.
Альбина фыркнула.
Да ладно, сказала она в пустую кухню. Правда всё равно выйдет наружу. Это же глупость. Неправдоподобно настолько, что смотреть стыдно.
Человек, который хотел уйти от жены, узнав, что она больна, мгновенно остаётся? Прямо в эту же секунду? А через месяц правда вылезет и что тогда? Глупость. Дешёвый сюжет для уставших зрителей.
Она выключила телевизор, вернулась в спальню, легла, закрыла глаза но мысль не ушла. Она вернулась к ней среди ночи. Вернулась утром. Вернулась в машине по дороге на работу. Мысль была мелкая, грязненькая, совсем не похожая на неё саму, и она не уходила, потому что за ней, Альбина это чувствовала всем нутром, пряталась не театральная выдумка, а простой вопрос, на который ей отчаянно не хватало ответа.
Вопрос звучал так: чувствует ли Кирилл ко мне хоть что-нибудь? Не любил ли он её когда-то по-настоящему, и если да осталась ли от той любви хоть искра, которую можно раздуть в огонь?
Она не хотела ставить опыт на человеке, которого любит. Но она отчаянно хотела получить ответ, а других способов не было. Прямые способы она уже перепробовала: она говорила с ним, она спрашивала у нас всё нормально?, и он отвечал да, а что?, и на этом разговор заканчивался, потому что за а что? не следовало ни взгляда, ни продолжения, ни вопроса в ответ.
Альбина решила, что попробует. Конечно, она не будет разыгрывать сцены сериала, нет. Она сделает немножко по-другому.
На следующее утро за завтраком Кирилл ел овсянку, держа телефон в левой руке и ложку в правой. Альбина сидела напротив с недопитым кофе и сказала, стараясь звучать непринуждённо, почти между прочим:
Кирилл, я что-то неважно себя чувствую в последнее время. Усталость постоянная, голова тяжёлая. Думаю, надо пройти обследование.
Он поднял глаза от телефона. На секунду на целую секунду в них мелькнуло что-то живое, и сердце Альбины дрогнуло, как дрожит пламя от сквозняка. Секунда была настоящая. Она её видела.
Хорошо, сказал он. Пройди. Потом расскажешь поподробнее.
И взгляд снова ушёл в экран. И пальцы снова заскользили по стеклу.
Альбина сидела напротив, глядя на свою остывшую кашу, и чувствовала, как обида подступает к горлу тугая, горячая, комком. Она прикусила губу старая привычка, за которую мать ругала её ещё в школе, встала и отнесла тарелку в раковину, и всю дорогу до работы голова у неё гудела не от проблемы, а от обиды. Неужели Кирилл не мог проявить хоть каплю волнения за нее?
Неделю она тянула. Неделя далась ей тяжело: по вечерам она репетировала перед зеркалом в ванной, как она всё скажет, и каждый раз речь выходила либо слишком драматичной, либо слишком пустой. В конце концов, Альбина решила действовать по ситуации.
Кирилл пришел домой в обычное время, быстренько переоделся, пошел на кухню. Альбина уже приготовила ужин. Пока мужчина ел, Альбина места себе не находила. Она не знала, как начать и надеялась на то, что муж заметит ее тревожное состояние. И он заметил.
Что-то случилось? спросил он, наливая воду. Голос был ровный, без тревоги. Ты ведешь себя странно.
Альбина отвела взгляд. Она совершенно не умела врать! И сейчас язык не слушался, сердце стучало где-то в ушах, и она думала с отвращением к себе: я сейчас это скажу, и это будет ложь, и эта ложь будет сидеть в нашем доме, как крыса под полом, и я не знаю, как её потом выгнать. Но она не могла больше терпеть. Она устала быть пустым местом.
Я была в больнице, сказала она тихо. На той неделе. Прошла полное обследование.
Кирилл присел на стул напротив, поставил стакан. Это было уже кое-что, и Альбина на миг почувствовала почти благодарность за то, что он сел.
И что?
Нашли очень серьёзное заболевание. Оно требует лечения. Долгого, дорогостоящего. И врач сказал, что не факт, что лечение вообще поможет. Может поможет, а может нет Никто не дает никаких гарантий
Она говорила и одновременно слышала себя со стороны дрожащий голос, пальцы, теребящие край рукава, и стыдилась собственной убедительности. Но продолжала, потому что остановиться было труднее, чем идти до конца:
Я боюсь. Я всё время думаю об этом и не могу думать ни о чём другом. Врач сказал, если не лечиться через несколько лет я просто не смогу встать с кровати без посторонней помощи. Совсем! Я лежала ночью и представляла это, Кирилл. Что я лежу и не могу встать и прошу подать мне стакан воды. Ты не представляешь, как это страшно.
Слёзы подступили сами не для спектакля, а потому что страх в её словах был настоящий. Только страх был не о болезни, а о них двоих, о доме, о будущем, которое сжималось в её руках, как мыльный пузырь.
Кирилл сидел молча. Он не вскочил, не обнял, не взял за руку, не пересел рядом. Он сидел напротив на своём стуле, и лицо у него было неподвижное, сосредоточенное, как у человека, слушающего доклад о поломке машины. Потом заговорил осторожно, взвешенно:
Ты уверена? В этом обследовании. В той больнице. Может, ошибка?
Альбина ухватилась за эту соломинку не потому, что хотела тянуть игру, а потому что правда хотела бы, чтобы была ошибка.
Пока я ни в чём не уверена. Пересдала все анализы, теперь жду результатов. Но врач... она снова отвела взгляд к окну. У врача было такое выражение лица, будто ошибки нет. И вариантов тоже нет.
Кирилл помолчал. Потом кивнул сам себе, как кивают, закрывая тему:
Печально всё это. Надо будет другую клинику найти. Пересдашь анализы там.
Дождусь этих результатов, ответила Альбина, и тогда обязательно пересдам ещё где-нибудь. Чтобы быть уверенной окончательно.
Правильно. Ложись спать, ты устала. Я тоже пойду, мне завтра нужно пораньше на работу приехать.
И он ушёл в комнату. Она слышала, как он ложится, как щёлкает выключатель, как скрипит его сторона кровати. А Альбина сидела на кухне и думала, что самый странный момент во всей этой истории не её ложь и даже не его неверие, а то, как легко они оба разошлись по углам после новости, от которой по всем правилам должен был перевернуться дом. Он сказал печально и ушёл спать... Ни страха за неё, ни плана, ни завтра пойдём вместе разбираться, ни я буду рядом. Он воспринял её болезнь как бытовую неприятность как протекшую крышу, как сломавшийся холодильник. Что-то, что надо будет как-то решать. Когда-нибудь. Но не сегодня.
Следующие несколько дней Альбина жила в придуманной ею роли, и роль далась ей слишком легко не потому, что она была актрисой, а потому что то, что она изображала, было слишком похоже на то, что она чувствовала. Она ходила расстроенная. Она не смеялась. Она смотрела в пол. Она вздрагивала, когда звонил телефон. Она ела мало, и это было не притворство аппетит пропал от напряжения. По вечерам она сидела у окна, глядя во двор, где фонарь качал на ветру жёлтую шапку света.
Кирилл видел всё это. Она чувствовала, как он смотрит на неё краем глаза коротко, по секунде, украдкой. Но никаких особых действий не предпринимал. Он не мог её утешить. Он, кажется, даже не пытался. Один раз положил руку ей на плечо, проходя мимо, жест весом в грамм, жест для галочки, и прошёл дальше. И Альбина поняла за этот жест больше, чем за все его слова: он уже всё с собой обсудил. Внутри него что-то было закрыто, подписано и отложено в дальний ящик, а рука на плече была прощанием, которое он позволил себе, пока никто не смотрит.
Через несколько дней она сказала снова за столом, снова глядя в сторону, потому что в глаза ему теперь было тяжелее всего:
Анализы пришли. Повторные. Диагноз подтвердили. Мне нужно начинать лечение как можно скорее, времени мало. Врачи гарантий не дают. Говорят, шансы есть, но какие никто не скажет.
Кирилл отложил телефон и Альбина на секунду зажглась: вот, сейчас, он наконец проснётся.
Надо пересдать, сказал он. Может, всё-таки ошибка. Другая клиника, независимая. Такое бывает.
Я сдала в трёх разных клиниках, сказала Альбина. Ответ один и тот же.
Он снова замолчал. Молчание длилось долго, секунд десять, и Альбина успела за эти десять секунд прожить целую жизнь надежд: может, сейчас он скажет то, чего она ждала все эти недели. Я рядом. Я с тобой. Мы справимся. Может, возьмёт её за руку.
Ты что собираешься делать? спросил он вместо этого.
Альбина пожала плечами. Рука, которая тянулась к его руке, тихо вернулась под стол.
Не знаю. Я растеряна. Мне очень нужен твой совет! Скажи что-нибудь!
Советоваться надо с подружками, сказал Кирилл, уже поднимаясь со стула. Я в этом деле не мастер. Мне очень жаль, честно. Но я правда не знаю, как тебе помочь. Твоя Ленка вроде как медсестра, да? Может, что подскажет?
И он ушёл.
Альбина сидела за столом одна. Она плакала по-настоящему, и не из-за мифической болезни, а из-за него. Он узнал, что она больна. Он узнал, что ей нужно лечение, дорогое и трудное, и что она боится. И он не повёл её к другому врачу, не стал искать деньги, не сел рядом и не сказал мы справимся. Он предложил ей спросить совета у подружек! У неё есть муж а за помощью надо идти к подругам
Она промокнула глаза рукавом, встала, прошла в комнату. Кирилл сидел за компьютером, свет монитора падал на его лицо, на экране кто-то кого-то побеждал.
Я поеду к Свете, сказала Альбина, складывая в рюкзак несколько комплектов вещей. На пару дней. Нам нужно обсудить, что делать. У неё муж врач, может у него есть какие-то связи
Хорошо, сказал он, не оборачиваясь. Если что, звони.
И вернулся к компьютеру.
За руль Альбина садиться не собиралась руки тряслись, и она не была уверена, что справится с управлением. Она вызвала такси и назвала адрес подруги. Водитель ехал молча, в машине пахло ароматизатором-ёлочкой, и Альбина смотрела на мокрый асфальт, на чужие окна, на свет светофора, перекрашивающий лица пешеходов, и думала, что всё ещё можно повернуть назад. Вернуться домой, рассказать Кириллу правду, извиниться! Но она этого не сделала. Кирилл не простит ее за ложь. По крайней мере, сейчас точно не простит
Такси остановилось у Светиного дома. Альбина расплатилась и вышла, и на пороге открыла Света в домашних штанах, с полотенцем на плече, она, видно, только что вышла из душа.
Ты чего тут? Ты же не предупреждала...
Свет... сказала Альбина, и дальше слов не было.
Света мгновенно всё поняла по её лицу. Она отступила в сторону, втянула Альбину в прихожую, отвела в зал, усадила на диван и вернулась со стаканом холодной воды. Альбина держала стакан двумя руками и не могла отпить губы не слушались, её трясло.
Выпей, сказала Света, садясь рядом. Ну выпей же. Что случилось? Говори сразу, я все плохие варианты сама себе уже придумала, не томи.
Хуже, чем ты придумала, прошептала Альбина. Свет, я тебе сейчас такое расскажу, что ты меня возненавидишь.
Никогда, сказала Света твёрдо. Рассказывай.
И Альбина рассказала. Всё: и подозрения, и детектива, и подсмотренный пароль, и сцену из ночного сериала, и то, как она сказала, что серьезно больна и то, как Кирилл сказал печально, и как посоветовал ей подружек, и как ушёл к компьютеру. Она говорила сбивчиво, утирая щёки ладонью, и Света слушала не перебивая, только один раз тихо ахнула, когда речь зашла про три клиники.
То есть болезни нет? переспросила Света осторожно. Вообще никакой?
Никакой. Я все придумала. Альбина горько усмехнулась. Представляешь, я полгода была для него невидимкой, а потом сама себя довела до того, что наняла сыщика, вскрыла его телефон и объявила, что умираю. Нормальная жена, да?
Нормальная, сказала Света, только отчаявшаяся. Это разные вещи. Она помолчала и вдруг спросила: А ты уверена, что Кирилл не знает, что это всё розыгрыш? Может, он откуда-то узнал. Может, поэтому и так холодно себя ведёт просто решил тебя проучить?
Альбина подняла голову. В её лице дрогнуло не само чувство надежды, а судорожная попытка за него ухватиться.
А вдруг и правда, прошептала она. Вдруг он узнал и решил меня проучить... Но откуда?
Ну мало ли. Люди узнают всё, что хотят узнать, Света пожала плечами. Ладно. Знаешь что, подожди. Не делай резких движений. Посиди тут пару дней, успокойся. А потом поговори с ним. Расскажи правду сама, первой. Объясни, зачем ты это затеяла. Скажи, что тебе было страшно, что ты чувствовала себя пустым местом. Попроси прощения.
Думаешь, что он простит?
Надеюсь, честно сказала Света. Но одно могу сказать тебе точно хуже уже не будет.
Эти слова потом будут долго жить у Альбины в голове и стыдно звенеть, потому что хуже всё-таки будет.
Два дня Альбина прожила у Светы. Они гуляли по набережной, ели пельмени, которые Света лепила сама, с луком и перцем, и от которых у Альбины впервые за неделю появился аппетит. Вечером смотрели какой-то старый фильм, в котором всё заканчивалось хорошо, и Альбина сидела, поджав ноги, и думала, что в кино хорошо всегда по одной причине: там сценарист знает наперёд, чем всё кончится. В жизни сценариста на месте нет, и каждый пишет свою историю на ходу, с черновиками, с помарками, с кривыми строчками, которые нельзя переписать.
Света старательно не давила. Она не спрашивала про Кирилла лишнего, не советовала, не вздыхала многозначительно, и за это Альбина была ей благодарна больше, чем за всё остальное вместе взятое. Но один раз Света все же высказалась.
А всё-таки позвони ему завтра. Не жди. И правду скажи сама, первой. Пока не поздно.
Позвоню, пообещала Альбина.
Ночью она спала плохо, но всё-таки спала. А наутро, за чаем, телефон Альбины коротко звякнул.
Она глянула на экран. Уведомление от Госуслуг. Такое обычно приходит про штрафы и налоги, про запись к врачу, про замену паспорта. Она открыла его спокойно, между глотком чая и куском хлеба, и вчиталась.
Уведомление о подаче заявления о расторжении брака. Заявитель: Кирилл Андреевич...
Дальше она не читала. Дальше не было нужно. У Альбины потемнело в глазах, и звук Светиного голоса, что-то говорившего про масло, которое надо доставать из холодильника заранее, отодвинулся куда-то далеко, как из-под воды.
Что? Света обернулась и увидела её лицо. Нож она положила на стол тихо, аккуратно, хотя руки у неё, наверное, тоже дрожали. Что там?
Он... Альбина не могла выговорить. Слова стояли в горле колом, и она протянула Свете телефон, потому что говорить было нельзя, а показать можно.
Света прочла. Она читала недолго секундам пять, не больше, и Альбина видела, как меняется её лицо: сначала недоумение, потом желание ошибиться, потом то, что приходит после, когда ошибиться уже нельзя.
Он подал на развод, сказала Света ровно. По Госуслугам. Слушай меня, сейчас важно. Через это приложение развод оформляют по обоюдному согласию, обоим надо подписать. Раз тебе пришло уведомление он своё уже отправил, и теперь он ждёт твоей подписи. Тебе в приложении предложат подтвердить или отказаться, она положила телефон на стол экраном вниз, как закрывают что-то страшное. Не подтверждай. Пока не подтверждай ничего. Позвони ему. Позвони и поговори!
Альбина с трудом кивнула и набрала номер мужа. Раз гудки. Два гудки. Три. Четыре. Пять Она звонила снова и снова, а Света ходила рядом по залу и смотрела на неё со страхом.
На двенадцатый раз он ответил.
Что?
Кирилл, Альбина говорила быстро, захлёбываясь, цепляясь за его имя, как за поручень. Она должна была сейчас сказать про болезнь, про то, что всё придумано, эти слова стояли у неё наготове с вечера, но вместо этого из горла вырвалось совсем другое. Мне тут пришло уведомление... от Госуслуг... тут написано...
Да, я подал на развод.
Почему?! Голос у Альбины сорвался на крик, на отчаянный, некрасивый крик, которого она сама от себя не ждала. Для развода ведь нужна причина! Что-то должно было произойти! Ссора, измена, что угодно! Что произошло, Кирилл? Скажи мне, что произошло!
Ничего не произошло, сказал он. Слушай, я тут про твой диагноз в интернете почитал.
Она услышала, как он шумно втянул воздух, как будто собираясь с духом, и в этом шуме было что-то заранее заготовленное, отрепетированное перед стеной. Дальше он говорил быстро, залпом, как сдают заученный текст, боясь остановиться и передумать:
Через несколько лет ты будешь почти прикована к кровати. И это при условии, что лечение вообще даст результат. Зачем мне это надо? Зачем мне такая обуза жена, прикованная к кровати? Уж извини, я не собираюсь за тобой ухаживать. Я молодой мужчина, у которого есть определённые потребности. Который хочет спокойной жизни! Я хочу развлекаться, гулять с друзьями, ездить по концертам, на природу А если ты мне всего этого дать не сможешь, да ещё и при том, что я должен буду за тобой ухаживать, то уж нет. Такой обузы я не хочу. Это уже не семья. Мне проблемы не нужны.
Альбина слушала и бледнела. Она слышала своё дыхание в трубку частое, собачье, и понимала, что должна что-то сказать, что молчание сейчас проигрывает, что каждые десять секунд молчания отдают ему ещё кусок власти.
Ты... она сглотнула и заставила голос стать тише, ровнее, почти спокойным, потому что спокойным голосом иногда можно докричаться громче. Ты так холоден ко мне уже несколько месяцев Ты перестал со мной разговаривать, перестал меня куда-то звать.... Я спрашивала тебя ты говорил всё нормально. Может, ты себе нашёл другую и теперь используешь мою болезнь как предлог, чтобы бросить меня? Скажи! Скажи правду хоть сейчас. Хоть один раз!
Не говори ерунды, сказал Кирилл почти раздражённо, и это раздражение было, пожалуй, самым честным за весь разговор. Никого я себе не нашёл. Просто ты мне надоела. Я думаю, что мы поспешили с браком. Когда накал страстей спал, мы стали больше как соседи, чем как супруги. Я от тебя устал. Тебя слишком много в моём присутствии. Ты слишком навязчивая! Мне нужна какая-нибудь спокойная, тихая девушка, которая не будет приставать ко мне с вопросом, чего я хочу на ужин, когда я занят. В общем, разведёмся по-хорошему. Имущества у нас общего нет, детей тоже нет, так что проблем с разводом не будет. Пожалуйста, не создавай никаких проблем, просто подпиши согласие.
Не разводись со мной, голос у Альбины упал до шёпота, до самого дна. Я всё исправлю. Что хочешь сделаю! Я перестану... я не буду спрашивать про ужин. Я буду...
Я всё равно разведусь, даже если ты будешь против, перебил он, и голос его стал жёстче, потому что она коснулась того, о чём он не хотел вспоминать. Я не собираюсь губить свою молодость и жизнь, ухаживая за женщиной, которая мне теперь безразлична.
Он ещё что-то говорил про удобство, про то, что юрист сказал, что всё пройдёт быстро, за месяц, без осложнений, но Альбина уже не слышала. Телефон выскользнул из пальцев она даже не почувствовала, как разжались руки, она качнулась, и Света, сидевшая рядом на подлокотнике дивана, успела подхватить её за плечи и опустить на подушки. Всё обошлось: просто ноги перестали держать, а мир на секунду накренился. Света перепугалась так, что потом сама полчаса держала Альбину за руку и пила валерьянку из кружки валерьянка была для Альбины, но Света выпила тоже, потому что руки у неё дрожали не меньше.
Потом Альбина пересказала ей разговор слово в слово, ровным голосом, каким пересказывают чужой сон, и этот ровный голос пугал Свету больше, чем слёзы. Света слушала, и лицо её менялось: сначала недоверие, потом отвращение, потом какая-то тяжёлая, взрослая растерянность, какой не бывает у молодых.
Он сказал обуза? повторила Света. Прямо так и сказал?
Прямо так. Ещё сказал, что я слишком навязчивая. Что меня слишком много Альбина горько усмехнулась сквозь мокрые ресницы. Слишком много.
Ясно
Света молчала долго. Наконец она села рядом, и сказала твёрдо, глядя в глаза:
Альбина. Соглашайся на развод.
Что?! Альбина отдёрнула руки.
Соглашайся. Слушай меня внимательно, потому что я сейчас скажу тебе самую неприятную правду, которая у меня есть. Вы семью из обломков не построите. Ты слышишь? Не построите. Он настроен серьёзно это не каприз, не скандал, после которого люди мирятся и покупают друг другу торты. Это решение, оно холодное, оно уже оформлено на сайте государства. И самое главное даже если сейчас ты расскажешь ему правду, что ты ничем не болеешь, что это была проверка, отчаянная попытка докричаться, он будет только злее. Он никогда тебя не простит за обман. Ты же слышала его: он тебе прямо сказал, что ты ему не нужна. Затягивать процесс только себя мучить. Каждый месяц этой волокиты будет месяцем, когда ты будешь жить в ожидании, надеяться, придумывать, кормить в себе надежду, а она будет тебя есть изнутри. Подпиши. Разводись. Построй жизнь заново у тебя всё для этого есть: возраст, работа, руки, голова. А он... Света замолчала, подбирая слова, и слова вышли у неё простые и злые: А он останется тем, кто есть.
А если я скажу ему правду? Альбина смотрела на неё в упор. Если скажу, что болезни нет, что я хотела просто...
Что? Привлечь внимание? Света покачала головой. И что он тебе ответит? Он тебе уже ответил. Он сказал, что ты обуза, что ты навязчивая! Ты правда думаешь, что после признания он скажет ах вот оно что, тогда остаёмся? Он скажет: Ты издевалась надо мной. Ты рассказала о несуществующей болезни, чтобы проверить, как я тебя люблю. И это будет правдой, Альбин. Это будет правдой, и ему есть чем крыть.
Но я же не со зла...
Знаю, сказала Света мягче. Знаю, что не со зла. Но посчитай сама: после признания ты останешься женой, которая интригует, обманывает и лечится от несуществующей болезни. А без признания ты просто жена, с которой развелись. Второе легче первых по всем раскладам. Подумай об этом завтра. А сегодня лежи и молчи. Всё уже случилось, Альбин. Осталось только выбрать, как с этим жить.
Альбина кивала, покорно, как кивают из последних сил, и слёзы всё-таки пошли наконец, и катились и катились, а голова была пустая, как квартира после переезда, когда вещи вывезены, а на обоях ещё видны пятна от мебели.
Так и поступлю, сказала она сквозь слёзы. Развод... Согласна на развод.
Вечером она открыла приложение и подписала согласие. Палец завис над кнопкой ровно одну секунду одну, последнюю, а потом нажал, и где-то на серверах государства щёлкнула ещё одна галочка в её судьбе.
Развод состоялся быстро, без затей, как и обещал Кирилл. Альбина на него не пошла от её имени присутствовал представитель. Бумаги были подписаны, штамп стоял в паспорте, и Кирилл просто исчез из её жизни, будто его и не было. Он не звонил, не спрашивал, как она, как переносит всё это, где живёт теперь. Ему было плевать, и в этой бесцеремонной ясности было, как ни странно, что-то почти спасительное: не оставалось иллюзий, за которые можно зацепиться и которые потом рушатся. Он ушёл начисто. Как вытирают доску.
Первые недели Альбина сходила с ума от горя. Она ходила на работу на автомате, возвращалась, ела что придётся чай с печеньем в полночь, спала по четыре часа, вставала ни свет ни заря и не знала, зачем встала. По ночам плакала в подушку, чтобы не слышали соседи, а днём ходила с сухими глазами и ровным лицом, и это раздвоение утомляло её больше всего. Люди говорили ей держись, время лечит, мужики все одинаковые и она кивала, потому что отвечать было нечем.
Подружки Лена, Маша и Света сговорились и утащили её в санаторий. Лена знала главврача, Маша собрала Альбине сумку, пока та сидела и смотрела в стену, а начальник дал отпуск без разговоров. Он тоже видел, что его сотрудницы пребывают в ужасном состоянии.
Санаторий стоял на берегу красивого озера вода холодная, прозрачная до дна, вечерами над ней вставал туман, и Альбина ходила по берегу одна, от старой пристани до камней, и считала шаги. С каждым днем ей чуточку, чуточку легче.
К концу месяца она решилась. Всё. Нужно что-то менять в своей жизни. Так что она позвонила на работу и сказала, что уваляется. Начальник помолчал, но потом ответил, что будет рада её видеть в коллективе вновь.
И только одно она сказала себе твёрдо, стоя на том берегу, когда ветер гнал по воде мелкую рябь: она больше не может жить в городе, где живёт Кирилл. Не хочет встречаться с ним даже случайно, не хочет в супермаркете отворачиваться к полке с крупами, не хочет выбирать другой маршрут на работу. Она собрала вещи, попрощалась с подругами и вернулась в свой родной город небольшой, где живут её родители.
Мать встретила её на перроне и, не спросив ничего, только обняла крепко, долго, и Альбина заплакала у неё на плече, в третий раз за полгода, и впервые так, что слёзы были не о Кирилле, а просто слёзы.
Жизнь в родном городе шла медленно, как и положено маленькому городу. Альбина устроилась в местную библиотеку не потому, что мечтала о библиотеке, а потому что там было тихо и никто не задавал вопросов. Жила она у родителей, которые очень осторожно с ней обращались , будто с хрупкой вазой.
Ей становилось легче по капле, по неделе, но до полного избавления от воспоминаний о браке было ещё очень далеко. Иногда, засыпая, она слышала ровный звук его дыхания из-за стены, которого уже не было. Иногда она хотела рассказать ему правду что болезни не было, что это была отчаянная попытка докричаться, и понимала, что звонить незачем. Правда его бы не изменила. Правда его бы только разозлила. Она уже знала это по его голосу в трубке: правда была ему не нужна.
А в старом городе, спустя полгода, Кирилл встретил на улице Светлану.
Он шёл из парикмахерской, довольный, отдохнувший, при свежей стрижке, и, увидев её, даже не смутился наоборот, поднял руку в приветственном жесте.
Свет! Привет. Как ты тут оказалась?
К матери ездила, сухо ответила Света. Она не собиралась останавливаться, но остановилась из чистого любопытства посмотреть ему в лицо вблизи, рассмотреть человека, о котором столько слышала.
Слушай, а как там Альбина? спросил он как ни в чём не бывало. Лечение результат даёт?
Света посмотрела на него холодно, с ног до головы, неторопливо, как смотрят на витрину, которую не собираются покупать, и ответила ровно:
Если тебе интересно, можешь позвонить ей напрямую. Номер она не меняла.
Кирилл усмехнулся легко, беззаботно, привычным жестом пожал плечами.
Ну ты чего так со мной-то? Как будто я преступление совершил. Я всего лишь облегчил свою жизнь. Не понимаю, почему я должен в свои тридцать пять превращаться в сиделку для своей жены. Я хочу спокойно жить, Свет. Это что, преступление?
Сиделку, повторила Света. Сиделку, говоришь.
И потом она сказала тихо и отчётливо, почти в лицо ему, не повышая голоса, потому что громкость была бы уступкой:
Ничем Альбина не болела. Она просто очень сильно хотела привлечь твоё внимание. Ты перестал её видеть, Кирилл. Полгода она ходила рядом с тобой, как пустое место, и последнее, что она придумала, заболеть. И ты вместо того, чтобы хоть как-то ей помочь, поддержать, поговорить с ней, подал на развод. С Альбиной всё в порядке, она жива-здорова, строит новую жизнь. А ты... она оглядела его ещё раз, уже без злобы, с простым, недоуменным чувством, какое испытываешь, обнаружив в человеке меньше, чем думал, ты действительно считаешь себя мужчиной после такого поступка?
Она развернулась и пошла прочь по улице, не оборачиваясь, а Кирилл стоял посреди тротуара и смотрел ей вслед. Прохожие обходили его по обе стороны. Он даже подумать не мог, что Альбина способна разыграть такую сцену с болезнью, с врачами, с анализами. Он сто раз пересчитал всё в уме и не нашёл, где ошибся, и от этого растерянность его была особая, беспомощная: он привык считать себя человеком, который всё понимает правильно.
Переживать он особо не стал. За время брака он действительно понял, что Альбина не его вариант: слишком влюблена, слишком привязана, а это мужчине мешает. У него уже была новая девушка лёгкая, нетребовательная, с такой же ровной улыбкой, так что ему было, в общем-то, плевать. Через неделю он уже не вспоминал и этот разговор.
А Альбина жила. Медленно, с оглядкой, с ночами, в которые всё ещё приходило его лицо, но жила. И однажды, сидя на бревне у костра с подружками, глядя в огонь и грея руки, она вдруг поняла, что впервые за много месяцев не думает ни о чём. Просто сидела. Огонь потрескивал, кто-то из девчонок подкинул веток, было тихо, по-осеннему ясно, и Альбина подумала, что жизнь, наверное, на самом деле продолжается. Просто не сразу это замечаешь
Полночные сказки
Канал в Дзене