Похороненная фотография.
Наташа и Андрей познакомились в Пасхальную ночь. Храм был полон огней и тихого пения, а они стояли рядом у одной свечи. Когда их взгляды встретились, оба почувствовали, будто кто-то невидимый мягко толкнул их друг к другу. С того дня любовь росла легко и светло, словно сама весна.
Два года пролетели незаметно. Свадьбу назначили на конец сентября — после жатвы, когда воздух ещё тёплый, а листья только начинают золотиться. Наташа уже примеряла платье, Андрей заказал костюм. Всё было готово.
Кроме одной детали.
Катя, лучшая подруга Наташи, молчала уже третий год о любви к Андрею. Молча любила Андрея так, что по ночам кусала подушку до крови. Она была красивее — это все знали. Ярко-рыжие волосы, миндалевидные зелёные глаза, кожа молочная. Рядом с ней Наташа действительно казалась бледной, почти бесцветной — светлые волосы, светлые ресницы, серые, будто выцветшие глаза. Но Андрей смотрел только на свою "моль", как он нежно называл Наташу. На Катю он смотрел как на сестру.
Это и сводило её с ума.
Когда до свадьбы осталось меньше месяца, Катя решилась.
В старой газете она нашла крошечное объявление: "Снимаю и ставлю. Деревня Чернава". Три часа на электричке, потом ещё сорок минут пешком через лес по узкой тропе, которую, казалось, протоптали не только люди.
Колдунья принимала по записи. Катя пришла точно в назначенный час с двумя фотографиями в кармане.
Дверь открыла маленькая старушка в тёмном платке. У её ног сидел огромный чёрный пёс с умными жёлтыми глазами. Ни одного кота в доме не было.
— Коты у тех, кто с Богом, — спокойно сказала старушка, хотя Катя не произнесла ни слова. — А у нас черные собаки и козы. Особенно двухцветные. Заходи, не стой на пороге.
В доме пахло сухими травами, ладаном и чем-то тяжёлым, металлическим. Катя почувствовала, как ноги становятся ватными. Старушка подхватила её под локоть, усадила за стол и поставила кружку с горьким травяным чаем.
— Пей. И говори.
Катя рассказала всё. Пока говорила, силы возвращались. Когда закончила, старушка долго смотрела на неё зелёными, совсем не старческими глазами.
— Помогу. Но платы деньгами не беру. Принесёшь то, что скажу. И запомни: назад дороги не будет. Отказаться после нельзя.
Через неделю Катя вернулась с тяжёлой сумкой. Старушка дала ей фотографию, которую нужно было положить покойнику на грудь, и короткий заговор, написанный на пожелтевшей бумаге.
— Когда кто-нибудь умрёт — пойдёшь. Положишь под покрывало. Прочитаешь. И сразу уходишь, не оглядываясь. Никому ни слова. Даже мне.
На их улице два дня назад утонул парень. Его тоже звали Андрей. Катя знала его с детства.
Она пришла в дом покойного. Когда все вышли из комнаты, она быстро сунула под белое покрывало на груди мертвеца две фотографии — свою и Андрея — и едва слышно, дрожащим голосом, прочитала заговор. Слова жгли язык.
Выскочила на улицу. За спиной, казалось, выли все собаки района. Она бежала до самого дома, не оглядываясь.
Утром страх исчез. Солнце светило ярко, и Катя впервые за долгое время улыбнулась своему отражению.
А потом началось.
Сначала Наташа просто устала. Потом стала бледнеть на глазах. Через неделю она уже не могла встать с постели. Врачи разводили руками: все анализы были идеальными. Отец Наташи, отставной полковник Михаил, только скрипел зубами.
В больнице пожилая санитарка Анфиса Степановна, увидев Наташу, тихо сказала:
— Это не болезнь, отец. Это порча на смерть. И сделана крепко.
Михаил, отец Наташи, не поверил, он был отставной полковник, жил реалиями, и только отмахнулся от санитарки.
Дома рассказал жене о произошедшем в больнице.
И Светлана бросилась в ту больницу даже не дослушав.
Анфиса Степановна, так звали санитарку, обиделась на Мишу, не хотела помогать, но Светлана упала ей ноги и стала умолять.
Согласилась Анфиса помочь.
Девять ночей подряд она ходила на старое кладбище к безымянной могиле и оставляла откуп. На десятую ночь в голове у неё отчётливо прозвучал чужой, сухой голос:
— Отпущено. Жизнь вернём. Но Андрея забираем. Он будет с той, что ворожила.
Анфиса вернулась и сказала Светлане только первую часть.
Наташа начала медленно поправляться. Но прежней — лёгкой, звонкой, сияющей — не стала. Она словно выгорела изнутри. Глаза потухли.
А Андрей стал приходить к Кате.
Сначала "просто поговорить". Потом "просто посидеть". Потом уже не уходил. Он смотрел на неё теперь так, как раньше смотрел только на Наташу. С обожанием. С лёгкой дрожью в руках.
Свадьбу сыграли быстро и тихо. Гости шептались. Наташа на неё не пришла.
Катя поначалу была счастлива. Потом счастье начало гнить.
Андрей стал раздражать её одним своим видом. Его преданность, его глаза, его постоянное присутствие — всё теперь вызывало только усталость и тихую ненависть. Она получила то, чего хотела, и поняла, что хотела совсем не этого.
Родились близнецы — мальчик и девочка. С первых дней они болели так, будто в них тоже поселилась та же порча. Катя и Андрей почти не спали. Любовь умерла окончательно. Осталась только общая война за жизнь детей.
Однажды ночью, когда дочке стало совсем плохо, Катя сидела на полу в ванной и плакала беззвучно, уткнувшись лицом в колени.
Она поняла.
Теперь ей придётся идти обратно в тот дом в лесу. К той самой старушке, которую все в округе звали Нурия. Но пока это были только мысли.
Через полтора года после свадьбы Катя уже не могла вспомнить, как звучал её собственный смех. Дом превратился в аптеку и полевой госпиталь одновременно. Близнецы — Ваня и Лиза — почти не набирали вес. У них постоянно держалась температура, глаза были слишком блестящими, а кожа — слишком тонкой, будто бумага. Врачи говорили про редкий иммунодефицит, про генетику, про "надо наблюдать". Катя знала правду. Она просто не хотела её называть вслух.
Андрей превратился в тень. Он работал на двух работах, молчал дома и смотрел на Катю так, будто она была единственным оставшимся ему человеком на земле. Эта преданность уже не льстила. Она душила.
Однажды в три часа ночи, когда Лиза снова задыхалась в очередном приступе, Катя поняла, что больше не выдержит. Она достала из старой жестяной коробки из-под чая тот самый пожелтевший листок с заговором. На обратной стороне, почти невидимым карандашом, старушка когда-то написала одно слово: "Нурия".
На этот раз Катя ехала без страха. Страх остался позади, в той жизни, где она ещё надеялась, что любовь можно украсть.
Лес встретил её тишиной. Даже птицы не пели. Тот же чёрный пёс лежал на крыльце, только теперь в его шерсти серебрилась седина. Он не залаял. Просто поднял голову и посмотрел так, будто ждал её все эти годы.
Нурия почти не изменилась. Только глаза стали ещё зеленее, будто вобрали в себя всю лесную хвою.
— Пришла отдавать долг? — спросила она вместо приветствия.
Катя встала на колени прямо на пороге. Слова вываливались тяжело, как мокрые камни:
— Я не хочу его. Забери его обратно. Сделай так, чтобы он ушёл. Только детей вылечи... пожалуйста.
Старушка долго молчала. Потом подошла, подняла Катю с колен и неожиданно мягко провела ладонью по её рыжим волосам — точно так же, как мать гладит провинившегося ребёнка.
— Поздно, доченька. Когда ты клала фотографии на грудь мертвецу, ты не просто Андрея к себе притянула. Ты себя к нему привязала навсегда. Двусторонняя порча. Такие не снимают. Их только перекладывают.
— На кого? — прошептала Катя.
Нурия улыбнулась. Улыбка вышла грустная.
— А вот это ты уже сама решать будешь. Можешь переложить на Наташу — тогда она умрет, а твои дети поправятся. Можешь оставить всё как есть — дети будут болеть до конца своей недолгой жизни, но ты останешься с ним. Третьего пути нет. Выбирай.
Катя вышла из дома в полной темноте. Пёс проводил её до края леса и остановился. В его жёлтых глазах отражалась луна.
Она шла обратно к электричке и впервые за много лет думала не об Андрее. Она думала о Наташе — о той бледной, выцветшей "моли", которая теперь жила одна в маленькой квартире на окраине, работала бухгалтером и почти ни с кем не разговаривала. О той, у которой когда-то отняли всё.
В кармане у Кати лежал новый листок бумаги. На нём было всего три строчки. Новый заговор. Новый покойник нужен.
Катя остановилась посреди тёмного леса, прислонилась лбом к холодному стволу сосны и впервые за всю эту страшную историю заплакала — громко, по-детски, навзрыд.
Где-то далеко за деревьями завыла собака. Потом вторая. Третья.
Катя вернулась домой под утро, с красными, опухшими глазами и новым заговором, который жёг карман, словно раскалённый уголь. Андрей спал на диване в гостиной — он теперь всегда спал там, чтобы быть ближе к детям. Лиза тихо хрипела во сне. Ваня лежал рядом, бледный, как молоко.
Она не стала его будить.
Следующие две недели Катя ходила как в тумане. Она смотрела на Наташу издалека: та иногда проходила мимо их дома по пути с работы — всё такая же тихая, ссутулившаяся, с тяжёлым взглядом, в котором уже не было ни боли, ни надежды. Просто пустота. Катя понимала, что именно она эту пустоту и выгрызла.
Решение созрело на девятый день после разговора с Нурией.
На их районе снова случилось горе — на этот раз скоропостижно умерла пожилая соседка Маргарита Павловна, та самая, что когда-то учила их всех кататься на велосипедах. Похороны были скромные. Катя пришла одной из первых.
Когда комната опустела и гроб стоял открытым в тишине, она подошла. Руки дрожали так, что фотография чуть не выпала. На снимке была Наташа — та самая, которую она когда-то сама же и выбрала в жертву. Катя положила карточку под кружевное покрывало на груди покойницы, прижала ладонью и прошептала новый заговор. Слова теперь выходили легче. Почти привычно.
Она не побежала. Просто вышла, тихо закрыла за собой дверь и медленно пошла домой под мелким осенним дождём.
В ту же ночь у близнецов впервые за два года спала температура. Они спали спокойно, глубоко, без хрипов. Андрей, проснувшись, долго смотрел на детей, потом на Катю — в его глазах стояло такое облегчение и такая любовь, что ей стало физически больно.
— Они поправляются, — прошептал он, едва не плача. — Катя... они поправляются.
Она только кивнула и отвернулась к окну.
Через четыре дня Наташа не вышла на работу.
Её нашли в квартире на пятый день. Скоропостижная остановка сердца. Врачи снова разводили руками. "Идеальное здоровье на бумаге". На похоронах было мало людей. Катя стояла в стороне, в чёрном платке, и не могла выдавить из себя ни одной слезы. Андрей держал её под руку — крепко, по-хозяйски. Он уже ничего не помнил про Наташу. Для него она давно стала просто именем из прошлого.
Вечером того же дня Катя стояла у зеркала и смотрела на своё отражение. Рыжие волосы потускнели, зелёные глаза стали мутными, как болотная вода. Она больше не была красивее. Она вообще перестала быть собой.
Дети действительно начали выздоравливать. Быстро, почти пугающе. Уже через месяц они бегали по квартире, смеялись, набирали вес. Врачи говорили о чуде. Андрей снова стал улыбаться. Иногда даже пытался обнять Катю по ночам.
Катя тоже стала спокойнее относиться к Андрею, не злилась больше на него. Жизнь налаживалась.
Но теперь по ночам к ней приходила Наташа. Не в снах — наяву. Стояла в углу спальни, бледная, почти прозрачная, и смотрела своими выцветшими серыми глазами. Молча. Укоризненно. Иногда просто садилась на край кровати и гладила Лизу по голове холодной рукой. Девочка во сне улыбалась.
Катя больше не ходила в лес. Она знала: Нурия её уже не примет. Долг оплачен. Цепь замкнулась.
Однажды зимой, когда дети уже вовсю лепили снеговика во дворе, а Андрей ушёл на работу, Катя достала из ящика старую фотографию Наташи — она забрала ее с собой с похорон, сама не зная зачем.
Катя долго смотрела на ту, прежнюю Наташу — светлую, счастливую, с едва заметной улыбкой.
Потом подошла к иконе, которую когда-то подарила ей мать, встала на колени и впервые за всю свою жизнь начала молиться. Не о прощении — она знала, что его не будет. Она молилась о том, чтобы Наташа хотя бы там, куда ушла, нашла покой.
За окном тихо падал снег.
Где-то далеко, на краю леса, старый чёрный пёс поднял голову, принюхался и тихо, протяжно завыл. Нурия, сидевшая у печи, только усмехнулась беззубым ртом и бросила в огонь очередную щепотку сухой полыни.
— Вот и вторую забрала, — прошептала она. — Теперь они обе мои.
А Катя всё стояла на коленях перед иконой, прижимая к груди чужую фотографию, и плакала так, будто хотела выплакать из себя всю ту любовь, которую когда-то украла.
Только теперь она понимала: украденное никогда не становится своим. Оно просто медленно убивает того, кто украл.

0 комментариев